Я кивнул. Все правильно, это был лишь первый ход в затеянной мною игре. Все, что передавалось по связи, тут же наносилось цветными карандашами на огромную карту, висевшую на стене.

Выглядела она неприятно, потому что синие стрелы, обозначавшие «немецкие дивизии», уже впивались в нашу территорию. А ведь это были только учения с элементами оперативно-тактической игры.

— Разрешаю отход, но с условием, — откликнулся я, — необходимо вести подвижную оборону, изматывая противника на подготовленных в глубине рубежах. Приказываю командиру 15-го механизированного корпуса выдвинуть передовые отряды для контрудара во фланг наступающей группировке. Цель задержать, а не остановить. Выиграть время.

«Выиграть время». Это была ключевая мысль. Я знал, что сдержать первый, сокрушительный натиск всей массы их танков на границе будет невозможно. Значит, нужно было спланировать глубокий эшелонированный «разгром».

Сперва следовало вести подвижную оборону, нанося противнику короткие, болезненные контрудары отдельными механизированными дивизиями. Затем в ход пойдут главные силы наших мехкоропусов, которые должны были быть скрыты в глубине и обрушиться на растянувшиеся и уставшие немецкие клинья где-то здесь, в районе Дубно и Бродов.

— Связь со штабом 15-го мехкорпуса прервана! — доложил через полчаса связист, срывающимся от напряжения голосом. — Рация молчит. Пытаемся продублировать по проводной линии через узел в Луцке!

Вот она, первая и самая предсказуемая прореха в идеальном плане. Без связи нет управления. А без управления многотысячный механизированный корпус это лишь грозная толпа слепых железных монстров.

— Используйте все! — бросил я. — Мотоциклистов, делегатов связи на легковых машинах, даже условные сигналы ракетами, если придется! Командир должен получить приказ в течение часа! Пока вы его ищете, его корпус может быть разгромлен по частям!

Мы играли честно. Все «сбои» и «потери» вносились в игру без скидок. И они сыпались как из рога изобилия. «Авиация противника» вывела из строя ключевой телефонный узел под Львовом.

Полевые кабели, натянутые вдоль дорог, «рвались» под колесами наших же тыловых обозов, которые, нарушая маршруты, создавали пробки и неразбериху. Рации либо «забивались» помехами, либо их мощности не хватало для уверенной связи на марше.

К полудню картина на карте стала тревожной. Синие стрелы продвинулись вглубь дальше, чем предполагалось по нашему «оптимистичному» сценарию. Красные стрелы, изображающие наши контрудары, выглядели менее убедительными, запаздывали и часто упирались в пустоту.

«Противник», используя преимущество в мобильности и инициативе, уже ушел с этого места. Я вышел из душной будки, чтобы глотнуть воздуха и окинуть взглядом реальную местность, на которую мы накладывали наши умозрительные стрелы.

Внизу, по проселку, с грохотом и лязгом проходила колонна наших настоящих танков «БТ-7», поднимая невероятную пыль. Они шли на «ввод в прорыв». Однако, глядя на них, я видел то, что не было отмечено на карте.

Несколько машин отстали из-за неисправностей. Зенитного прикрытия нет. Разведка впереди это всего лишь пара броневиков, представляли собой хорошая мишень для танков или артиллерии «противника».

— Товарищ командующий! — обратился ко мне начальник штаба округа, его лицо было усталым и озабоченным. — По результатам первой половины дня… План контрудара срывается. Войска не успевают сосредоточиться в назначенных районах. Штабы теряют управление. Связь это наша ахиллесова пята. «Противник» же действует на редкость слаженно, его клинья режут нашу оборону именно по стыкам соединений.

— Я вижу, — коротко сказал я. — Это не недостаток плана. Это диагноз. Мы больны «неуправляемостью». Мы думаем и действуем слишком медленно для той войны, что нас ждет.

К вечеру, когда игра была окончена и «противник» условно вышел на рубежи южнее Киева, на КП собрались генералы, командиры штаба, командиры соединений, участвовавших в учении. Лица у всех были мрачные. Поражение, даже учебное, это всегда горечь.

— Так, — начал я, обводя их взглядом. — Ситуация ясна. Немец, если ударит так, как сегодня, то мы проиграли. Он будет здесь, — я ткнул пальцем в карту восточнее Дубно. — И не через неделю, а на третий- четвертый день. А наши укрепрайоны задержат его на часы, не более. Потому что он будет обходить их, а не ломиться в лоб. Наши танки будут вводиться в бой по частям, без связи, без разведки, и будут биты по одиночке. Наша авиация в первые же часы лишится полевых аэродромов и будет не в состоянии прикрыть войска.

В наступившей тишине был слышен лишь треск коптящей керосиновой лампы.

— Тем не менее, — повысил я голос, — мы теперь знаем, где болит. И мы будем это лечить. Жестко и быстро. С завтрашнего дня. Первое. Все штабы, от дивизии до округа, начинают ежедневные тренировки по развертыванию полевых узлов связи и организации управления в условиях помех и постоянного перемещения. Второе. Командиры всех степеней обязаны иметь дублеров и четко отработанные схемы действий на случай потери связи со старшим начальником. От вас требуется инициатива и ответственность! Третье. Марши и сосредоточение механизированных колонн отрабатываются с обязательным прикрытием с воздуха и наземной разведкой на флангах. Никаких «просто проехать»! Это поле, — я снова посмотрел на карту, где наливались незримым огнем роковые названия Владимир-Волынский, Сокаль, Дубно, — должно стать для нас учебным полигоном. Мы будем возвращаться сюда снова и снова. Пока не научимся здесь не отступать, а побеждать.

После совещания я вышел в темноту. Над полями, где сегодня кипела воображаемая битва, уже сияли теплые летние звезды. Как смолкли лязг гусениц и грохот учебных выстрелов, над этими краями повисла тишина. И только я знал, насколько она обманчива.

У нас был, возможно, последний год, чтобы превратить сегодняшнее болезненное, но необходимое поражение в грядущую победу. И начинать нужно было прямо сейчас. Со связи. С управления. С умения думать и действовать быстрее врага.

Киев. Кабинет командующего

На столе лежала гора блокнотов, исписанных моим и адъютантским почерком. На карте, освещенной зеленым абажуром настольной лампы чернели десятки пометок в виде галочек, крестиков, резких подчеркиваний.

Перед моими глазами, как наяву, вставали лица. Молодые, часто с умными, горящими глазами. Командир 32-й танковой дивизии, полковник, в прошлом — начштаба полка. Энергия из него била ключом.

Он мог два часа без устали рассказывать о тактике танкового взвода, о слабых местах «трехдюймовки» против брони новых немецких машин. Казалось бы, грех жаловаться, идеальный командир.

Вот только стоило спросить его о планировании марша и сосредоточения всей дивизии в условиях угрозы с воздуха, как взгляд комполка тускнел. Он не привык думать в больших масштабах, о том, что находилось вне зоны его ответственности.

Другое лицо, принадлежащее командиру 15-го стрелкового корпуса, генерал-майор по нынешней табеле о рангах. Воевал на Хасане, хладнокровен и решителен. На тактическом поле, можно сказать, орел.

Однако когда я на картах в его штабе смоделировал прорыв противника на стыке его корпуса и соседнего, и потребовал не только парировать удар, но и подготовить контрудар силами второго эшелона с привлечением приданной танковой бригады то…

Работа штаба забуксовала. Они умели оборонять участок. Не умели маневрировать крупными силами в динамике боя, когда обстановка меняется ежечасно. Опять же, это не их вина. Их так учили. В том числе и те конфликты, в которых им довелось командовать.

Энергия? Да. Потенциал? Огромный. Не страх перед ответственностью, а жадное желание ее взять. Это была главная перемена после мрачных лет «чисток». И все же между энергичным полковником и умеющим управлять армией генералом — пропасть.

И эту пропасть нельзя было перепрыгнуть. Ее нужно было срочно, с невероятной скоростью, заполнять знаниями, навыками, опытом, которого у них не было. Тем более, что время больше не текло. Оно летело, как песок сквозь растопыренные пальцы.