Что не помешало мне приказать выбросить две воздушно-десантные бригады, с целью не допустить вывоза ценного оборудования румынскими войсками. Все было сделано тихо, мирно, без единого выстрела. Румыны предпочти задрать лапки кверху.

В основном же я занимался учениями. Пыль въелась в мою гимнастерку, скрипела на зубах, стояла рыжей пеленой над проселками Западной Украины. Июнь выдался знойным, и я объездил за месяц почти все, что можно было объехать.

Формально это была инспекция войск округа. Для того, чтобы понять, что у меня в руках. Какая именно армия должна будет принять на себя первый, самый сильный удар. Укрепрайоны на картах выглядели грозной зубчатой линией.

В реальности бетонные коробки ДОТов, часто не имели положенного по штату вооружения. Внутри было сыро, на стенах плесень, духота, запах пороха и человеческого пота. Командир расчета бодро, по уставу отрапортовал. Я выслушал, кивнул и вдруг спросил:

— На каком расстоянии вы сможете обеспечить сплошное поражение?

Образовалась заминка. Пулеметчик, молодой узбек, посмотрел испуганно на командира, потом робко ответил:

— Товарищ командующий, мы мишень стреляли…

— Мишени это картинка. А там будут живые немцы, в стальных касках и на бронетранспортерах. Знаете, какая у вашего «Максима» бронепробиваемость на расстоянии в триста метров? Нет? Так проверьте. И чтоб весь расчет знал.

Командир ДОТа покраснел. В его глазах я видел досаду, дескать, не доглядел. Это еще куда ни шло. Хуже было видеть равнодушие в глазах командиров, смирившихся с рутиной. В одном из УРов я обнаружил, что амбразуры главного калибра заросли кустарником.

Объяснение, что это «маскировка» едва не вывело меня из себя. Приказал расчистить амбразуру немедленно. Потом сдержанно, но так чтобы мороз по коже, разъяснил, что лучшая «маскировка» это умение стрелять первым и метко, а не прятаться в бурьяне.

Танковые части меня «порадовали» не меньше. А ведь в них была моя надежда. Тридцатьчетверки уже перестали быть гадкими утятами в наших автобронетанковых войск. Теперь многие видели, какие это красивые и стремительные машины.

Подъехал к месту учений только что сформированного 4-го мехкорпуса. Грохот стоял здесь на всю округу. Пыль столбом. Вот только маневры больше были похожи на карусель. Выстроились в линию, проломили условные препятствия, красиво рванули вперед.

— А где взаимодействие с пехотой? — спросил я у командира полка. — Где подвижный тыл для заправки и ремонта? Где, в конце концов, разведка перед броском? Вы же как на параде!

Молодой майор, с орденом полученным за Хасан, попытался оправдаться:

— Механики-водители после учебки, на новую технику только-только сели…

— Война не будет ждать, пока они «сядут»! — оборвал его я. — Немецкий танкист в Польше делал на марше по восемьдесят километров, после чего дрался, а его тыл за ним поспевал. Завтра же пересмотреть программу. Вводите вождение ночью, по пересеченной местности. Отрабатывайте не просто атаку, а весь цикл, включая марш, развертывание, бой, отход на заправку, снова маневр. Пока танк не станет для экипажа как вторая кожа, ни о какой боеготовности речи быть не может.

В расположении 45-й стрелковой дивизии неожиданно для личного состава зашел в казарму. Все чисто. В столовой пахло щами, в учебных классах махоркой и сапожной кожей. Красноармейцы вскакивали, вытягивались по стойке смирно.

Мне было интересно все. Я смотрел, как заправлены койки, заглядывал в котелки, щупал ткань обмундирования. Порадовало, что оно уже сшито по новым образцам. Каски и бронежилеты тоже присутствовали.

Вот только не все успели к внезапному налету высокого начальства подготовиться. А погода стояла сырая, после недель жары, начались дожди. И многие бойцы хлюпали носами, словно первоклассники.

— Простуда среди личного состава, это результат вашего разгильдяйства! — не сдержался я. — Где сушилки для обмундирования? Почему в столовой грязь? Санитарные инструктора куда смотрят? Немецкий солдат на марше получает шоколад и консервы, а наш — подмоченный концентрат и раскисшие сухари? Это не быт, товарищ комдив, это разложение! Завтра же доложить мне о принятых мерах!

Однако было и другое. Мне приходилось встречать командиров с умными, цекими, жадными до дела глазами. Особенно запомнился молодой комбат в 12-й армии. Во время учений он так организовал огонь, что «противник» даже головы поднять не мог.

Я вызвал его и спросил:

— Откуда знания, комбат?

— Читаю, товарищ командующий. Немецкие уставы, отчеты о боях в Испании, о ваших действия на Халхин-Голе и в Финляндии. Думаю, как применить.

— Похвально, — отозвался я.

А сам подумал, что такие командиры золотой фонд Красной Армии. Таких, как он надо растить, поощрять, выдвигать. Записал в блокноте: «Капитан Рыбаков — перспективен. Рассмотреть на должность начштаба полка».

А потом я вел долгие вечерние разговоры с командирами дивизий, корпусов в их штабах. На столах карты, пайковые сто грамм «для сугреву», горький чай. Говорили не об отчетности, а о войне. О том, что видели на Халхин-Голе и Финляндии.

Японская пехота лезла напролом, а наши, не имея порой четкого приказа, топтались на месте. Финны, при всех недостатках в вооружении и меньшей численности, прекрасно владели обстановкой. Одни «кукушки» сколько крови попили.

Заходила речь и о том, как действуют войска Вермахта. Его танковые клинья прорывают линию фронта противника и заходят к нему в тыл, чтобы довершить разгром. По глазам участников таких посиделок было видно, что они не хотят такой участи для себя.

— Не будем готовиться к прошлой войне, — говорил я им. — Будем готовиться к той войне, которую ведут они. Только делать будем лучше.

К концу месяца сложилась картина не радужная, но и не безнадежная. Каркас армии есть. Людей, способных драться и думать, достаточно. Только все это опутано паутиной рутины, нехватки, очковтирательства.

Нужно было не просто требовать. Нужно было ломать, выжигать, перестраивать на ходу. И времени на это катастрофически не хватало. Возвращаясь поздно вечером в штабном автомобиле, я смотрел на темные силуэты полей и лесов за окном.

Где-то там, за сотни километров, уже ковался тот самый молот, который должен был обрушиться на эти мирные, пропахшие полынью и пылью поля. И от того, успею ли я перековать свой щит в короткие месяцы, зависело все.

Конец июня. Район Дубно

Рассвет застал нас на деревянной вышке старого лесничества, что на взгорке над извилистой речкой Иквой. Внизу, в предрассветной сизой дымке, лежала волнистая, пересеченная балками и перелесками равнина.

Это место словно было создано для проведения учений для танковых соединений. Воздух был прохладен и звонок. Я поднес к глазам бинокль. Не для того, чтобы что-то разглядеть, все это я уже видел, а чтобы почувствовать масштаб.

— Начинаем, — сказал я, не оборачиваясь.

Позади, в наскоро сколоченной бревенчатой будке, загроможденной столами с картами и ящиками аппаратуры, закипела работа. Это и был наш подвижной командный пункт. Задача, которую я поставил неделю назад, была проста. Проиграть первый день будущей войны на главном направлении. Их удар, наш ответ.

Гипотетический «противник», условная группа армий «Юг», обрушивался двумя мощными танковыми клиньями. Один с севера, от Владимира-Волынского на Луцк и Ровно. Второй южнее, от Тернополя на Дубно.

Цель прорыва заключалась в том, чтобы сходящимися ударами окружить и уничтожить наши армии прикрытия в лесисто-болотистом треугольнике между этими городами. Инсценировать то самое «котлостроительство», в котором немцы уже преуспели в Польше.

— Товарищ командующий! — обратился ко мне начальник оперативного отдела. — Штаб 5-й армии докладывает, что «противник» силами до трех танковых и двух моторизованных дивизий форсировал пограничную реку в районе Устилуга. Наши передовые части ведут сдерживающие бои, но несут потери. Запрос на разрешение на отход с рубежа на главную полосу обороны.