— А’эхиэ’ма’эс’сар’рэ, — последняя нить — имя — заняла свое место. Доверчиво раскрытое сознание схлопнулось тяжелыми теневыми щитами, ускользнуло, растворяясь за многослойной пеленой, не оставляя на поверхности ничего, кроме призрачно-серого взгляда, прочесть который не легче, чем гладь Звездного озера. Яшамайн не шевелилась, лишь плотнее стянула собственную энергию, тщательно пряча ее жалкие остатки. Призрачная поземка на черном стекле.

Чужая сила мерно вилась вокруг, кружилась тягучим вихрем, надежно отгораживающим от жадного денхеримского взора. Защита, что Источник поднял сам, оберегая своего манш’рин, и которую тот перехватил с такой небрежностью, будто он сам и был Источник. Потрясающее сродство. Яшамайн едва ощущала отголоски — далекий звон, беззвучно распространяющийся во все стороны, выискивающий, изучающий, возвращающийся эхом и снова устремляющийся вдаль. Она ждала. Такты, бесконечно долгие такты, пока разум обуздывал инстинкты, раскрывал память, окончательно собирая сшитые на живую нитку осколки того, кто звался Ахисар Вельде.

— Я запомню тебя, Т’айзенс.

Т’айзенс. Безымянная. Оборванные нити отозвались тягучей болью, а пустота будто в одно мгновение расширилась, заполняя и разрывая последние отголоски старых связей. Ее имя исчезло вместе с силой Облачного форта, продолжать зваться им — все равно что приставлять оторванную голову к мертвой шее. Глупо было думать, что это останется незамеченным. Сила пошла рябью, размывая привычные контуры. Нет смысла придерживаться рамок.

— Ашали не берут плату, но я запомню.

Обязательства рождают узы. Если не придать им форму осознанно, они изберут ее сами.

— Твоя сила подчинится мне.

Холодные тени были дальше от нее, чем вся зеркальная гниль Денхерима, но, чтобы прорваться сквозь нее, они подойдут лучше всего. Особенно те, что подчинялись манш’рин Вельде.

— Трижды.

Тонкие жгуты тени ударили, смешиваясь с призрачными осколками ее силы и скрепляя обещание. Жизнь манш’рин стоила невероятно дорого.

— И первый раз — сейчас.

Мир вокруг неуловимо менялся и искажался, вихри теней таяли под напором изменчивых денхеримских зеркал. Чем дольше они оставались в этих землях — тем сложнее покинуть их. Чужая сила развернулась коконом, скрадывая привычную реальность и погружая в самое сердце холода — каверны между осколками мозаики, которыми так легко играли северяне. Все, даже сама реальность, отбрасывает тень, а там, где есть тень, всегда найдется способный пройти сквозь нее. Хотя с кавернами такой фокус удавался разве что Вельде.

Месяц Наугха, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Диаман

Холод тяжелой волной темноты захлестывал с головой, тек сквозь спешно возведенную защиту, жадными крючьями пытаясь добраться до осколков энергии, вырвать последние горячие капли. Она рухнула в снег, торопливо вцепляясь в каждую крупицу того, что было реальностью, заново выстраивая разлетающуюся клочьями силу.

— Еще дважды, Т’айзенс. И тебе потребуется имя, чтобы продержаться достаточно долго, — голос Ахисара шелестел на самой грани сознания, ускользал холодными отголосками предупредительно свернутой силы. Не коснуться и краем, чтобы не разрушить еще сильнее. Вежливость, достойная благодарности.

Она знала это. Дейм и Источники — неразделимы. Лишившись одного смысла, нужно отыскать новый. Правда, никто не слышал о том, чтобы кому-то это удалось больше одного раза. Свой она использовала, когда стала Яшамайн.

— Где мы? — сила дробилась и выворачивалась из хватки, мешая как следует почувствовать окружающую реальность и понять, в какую часть Исайн’Чол их вытащили тени. Лишь бы подальше от Облачного форта.

— Диаман, — силуэт Ахисара размазывался по восприятию, ускользая в холодные объятия теней. Если не знать наверняка — не догадаться, что меньше четверти Фира назад это создание едва окончательно не растворилось в черном зеркале Денхерим. — Я слышал, руки ашали так и не дотянулись до Довайин’Вирда. Не пожелали дотянуться.

Она медленно наклонила голову, принимая совет. Чтобы Виснера ни думала о Кэль — Коадай был понятен настолько, насколько вообще можно предсказать Кэль. Но Исилар Альяд… Не угадать, что творилось в разуме того, кто сумел вырвать из короны Исайн'Чол три Сердца. Виснера выбрала ожидание. Неважно, кто останется в итоге: ашали понадобятся всем. И чем яростнее разгорится война, тем острее окажется необходимость. Та необходимость, что с каждым циклом становилась… менее явной.

От Диамана до Северного круга — меньше фира пути. На это хватит даже оставшихся у нее сил. Осталась самая малость — преодолеть граничную полосу.

Мир трескался. Рассыпался черно-белой мозаикой, танцевал и вихрился, мигал бессчетное число раз, отражаясь сам в себе каждый такт. Пространство дрожало, стягивалось в единый узел и расходилось спиральными волнами. Денхерим сражался, бился в агонии, отчаянно призывая свою кровь. Кацат шагнул — за один такт дотянулся от осыпающихся башен Чи, взламывая отчаянным рывком пространство и ощущая, как кричит шатающийся на грани Перелома мир. Он остановился, не дойдя шага, срезанный на вдохе ударом зеркально-острой воли манш’рин. Не приближаться. Кацат балансировал на кромке стены, а вокруг стремительно собиралась серо-зеленая поземка.

Мир застыл. Целый такт реальность оставалась неподвижной. А потом зеркальная мозаичная гладь рассыпалась с тихим шелестом, впилась в кожу, проникла вглубь, пронзив до самого сосредоточия. Денхерим пал, и весь мир выцветал, обращаясь сплошным серым маревом, смыкался над головой холодным гулом пустоты. Кацат сорвался со стены в накрывшую шелестящим плащом зелень.

Мир дрогнул. Черные осколки взметнулись, вспыхнули искрами мозаики, жадно потянувшиеся к последнему черно-белому фрагменту прежней реальности. Биение Сердца вернулось сладким и гнилостным привкусом безумия, отдалось пульсацией в костях, принося с собой острые иглы боли. Кацат рванулся, не видя и не ощущая ничего вокруг, взметнул призрачные копья, разрывая реальность глухих стен Диамана. Серое и зеленое струилось вокруг, и он рвал его, пока не споткнулся о тяжесть вороненого клинка и густой запах собственной крови.

Сердце Денхерим кричало и пело от боли, и до него был один зеркальный портал. Всего три такта, чтобы оказаться в эпицентре смещающейся реальности. Вернуться домой вопреки сдерживающей разум воле последнего приказа манш’рин. Черно-белая мозаика взвихрилась и замерла, засыпанная серо-зеленой пылью.

Месяц Наугха, 529 г. п. Коадая, гарнизон Диаман

Кацат Денхерим осторожно, с присвистом, выдохнул. Он практически не слышал собственного дыхания, только тяжелый, прерывистый пульс крови. Она текла медленно: то неохотно проталкивалась сквозь нитки сосудов, норовя застыть вместе с очередным оборвавшимся ударом сердца, то устремлялась вперед — сильно и яростно, грозя разорвать, выплеснуться густой волной, вывернуть из-под кожи поселившиеся там зеркальные осколки. Денхерим содрогнулся. Где-то далеко вязкая масса камней и плоти шевельнулась, жадно потянулась к чему-то живому, и ее предвкушающее безумие отозвалось в каждой клетке, вздернуло вверх, ломая и растягивая, и замерло вновь, когда вместе с частицами черных зеркал по венам пробежала успокаивающая серо-зеленая прохлада.

Присутствие серого и зеленого болезненно царапало, заставляя раз за разом вскидываться непослушно-острые кусочки силы, но оно же прочно связывало с реальностью. Я все еще здесь. Зеленовато-серых искр вокруг было столько, что они обрели плотность и материю. Кацат песчинками пересыпал их в пальцах, ощущая, как те цепенеют, теряют чувствительность, и кажется — еще такт и превратятся в прах и пыль, смешиваясь с зеленью. Он свел кончики пальцев, наблюдая, как между ними скользит невесомая крупинка чужой силы.