— И все же их кровь не была пустой, — по пальцам Винкорфа бежало живое пламя, медь кутала его, и оно замирало, чтобы вспыхнуть снова. В ответ загорались кристаллы и символы, а с вершины маяка срывался пылающий луч. — Кто знает, что стало с ними сейчас.

Месяц Ато, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Фла

От Денхерима до Фла — двадцать один переход. Кацат никогда не был во Фла раньше, но чувствовал это точнее, чем осознавал собственное существование. Двадцать один переход. Так далеко, что голос Зеркального Сердца стих до едва различимого шелеста. Он не мог заставить себя не вслушиваться. Раз за разом вгрызался в кутавшие его серо-зеленые цепи, рвал в клочья призрачные паутинки, откатывался, оставляя в чужих ранах осколки черного стекла. Зелень и стекло оплетали разум, и Кацату казалось, что он плывет в холодном студенистом мареве, будто свет Фир обрел плотность и превратился в оковы. Он открыл глаза, вглядываясь в беспорядочно кружащиеся сегменты черно-белой мозаики. Шепот усилился. Чернота быстрей заскользила по жилам. Одно касание — и они станут тем, чем должны быть, выстроятся ровной тропой и… Кацат закрыл глаза, отсекая восприятие, оставляя только вечно звучащий теперь в глубине разума чужой ритм. Ту-тук. Он следовал за биением чужой жизни, но разве может она звучать громче голоса Источника, пусть и отделенного двадцатью переходами? Мозаика в сознании Кацата вновь строилась идеальным лучом до самых денхеримских отрогов. Ему бы хватило пяти шагов.

Они двигались. Беспокойная мозаика Фла осталась позади, мелкие и быстрые сегменты сменились тяжелыми и устойчивыми, воздух перестал звенеть от беспорядка сталкивающихся энергий. Рядом остались только скрипящая уже в самых костях зелень и успокаивающая призрачная прохлада. Они вились и переплетались, и Кацат почти видел соединяющие их тревожные искры. Он передернул плечами, стряхивая слишком настойчивое касание. Перед глазами вновь закружилось черное и белое, в горле будто пророс острый зеркальный осколок, но он лишь туже стянул мозаики, медленно и тщательно ощупывая каждый клочок реальности вокруг, сегмент за сегментом осознавая собственное тело, стиснувшие поводья пальцы, мягкую поступь ящера под ним. Черно-белое лезвие блеснуло, рассекая оплетающие повод паутинки. Они отдалились, спрятались за зелень, но даже вывернись Кацат наизнанку, разве избавился ли бы от всех до единой? Слишком глубоким получилось касание. Но в тот день у них обоих было не слишком много выбора. Кацат открыл глаза, дернул повод, выравнивая сбившегося с шага ящера, и вновь направил его по едва видимой среди сухой травы тропке вслед за Раэхнаарром.

Стекло почти провернулось в горле, стоило вспомнить, как зелень размыкала давно вросшие в нее черно-белые когти, смыкалась и отгораживалась серым коконом, превращаясь в эхо тише денхеримского шепота. Он не успел бы, не взвейся рядом призрачные паутинки и острые звезды. На этот раз выбора не оказалось у зелени. Какой бы ни оказалась дорога, ты никогда не выйдешь на нее в одиночестве. Зелень впереди сгустилась, будто предчувствуя что-то, но едва заметный белый сегмент мозаики уже вздыбился, превращаясь в маленький камешек, и идущий впереди ящер споткнулся, чуть не выбросив из седла всадника, а спустя такт тот едва успел пригнуться, уклоняясь от взмаха хвоста: так ящеры обычно прогоняли слишком надоедливых насекомых, но их сегментов вокруг не было: только стремительно тающая паутинка.

Клочья зелени царапнули сквозь маску, стирая с застывшего в ледяной судороге лица беззвучный смех, ящеры вновь двинулись по тропе. Серое больше не казалось оковами: оно текло, смешиваясь с лежащим на плечах белым плащом, а зелень играла складками в его полах. Осколок в горле растворился, мешаясь с кровью и быстрым током мозаик. Несколько тактов передышки, заглушившей даже шепот Денхерима.

— Граница, — слово легло серебряной стылостью, выдернуло из окутывающего сознание марева. Кацат медленно открыл глаза, не заметив, как с повода соскользнули вновь опутавшие его паутинки. Огоньки Фла остались где-то далеко. Двадцать два перехода. Мозаики глухо и тревожно ворочались, все чаще застывая стеклом. Кацат с трудом различал рядом обломанную громаду граничной башни, разметанные обрушившим ее взрывом зеркальные камни. Ящеры ощущались то едва тлеющими огоньками, то рвали обоняние слишком резким запахом, а воздух казался раскаленным, будто вокруг простирались южные земли.

Кацат сбросил взвившиеся вокруг призрачные паутинки, развернул черно-белые лезвия, стряхивая вновь подобравшуюся слишком близко зелень. Медленно, стараясь не вслушиваться в заструившийся по жилам шепот, он потянулся вперед, ощупывая неподатливое пространство. Мир никогда не ложился на плечи такой тяжестью. Казалось, сделай шаг за границу — и там не найдется воздуха и на один вдох. Мертвый, застывший, в нем не было ничего, способного ответить на касание. Даже стиснутая хваткой зелени земля Чи не ощущалась столь монолитной. Будто его можно развернуть лишь целиком или не касаться вовсе. Мозаика рассыпалась, оставив смутное видение бесконечных трав и неповоротливых камней.

— Там… ничего. Мертвый мир, — горло рвало стеклом, но Кацату требовались слова, чтобы поверить в шепот собственной силы. Она не подводила, даже когда взрывалась в крови кристаллами и выворачивала наизнанку жилы. Он потянулся вперед, вгрызаясь, тормоша, ища хоть какой-то отклик. Искра? Что-то едва уловимое коснулось сознания, пробежало смутным отражением по самой кромке мозаик, и Кацат усилил напор, не замечая, как натянулись и покрылись трещинами серо-зеленые цепи. Искра погасла, одарив напоследок таким же тусклым привкусом крови и густым мертвенным страхом, эхом отразившимся в поднявшихся навстречу зеркалах. Шепот стал оглушительным, ввинтился и взорвал сознание криком. Выстроенная мозаика брызнула осколками, заметалась, то накрывая калейдоскопом фрагментов Фла, то вонзаясь в остов башни, тут же взорвавшийся камнями. Вспыхнула трава. Завыл и заметался ящер. Зеркальная волна ушла на глубину, вспарывая и перемалывая пространство, пока не наткнулась вдруг на кутающуюся в холод тени искру. Мозаика щелкнула, замыкаясь крюком, рванула добычу на поверхность, протащила по остаткам башни и рассыпалась, наконец усмиренная сжавшейся серо-зеленой цепью.

— Хо-о, у нас снова гости, — Фейрадхаан медленно выехала вперед, будто ненароком прикрыв осевшего в седле Кацата. Призрачные паутинки под мерное биение скрывающей их серо-зеленой завесы ловили мечущееся в черноте зеркал сознание. За двадцать один переход от них медленно и неохотно стихала грохочущая над Денхеримом буря.

Тень гостеприимна: она охотно распахивает объятия, расступается, увлекая на глубину, и мучительно медленно выпускает обратно, цепляется до последнего, отгрызая из сущности кусок за куском. И все же быть вырванным из тени — много, много хуже. Рихшиз не верил, что такое возможно. Он ждал, скрывшись в густоте обрушившейся башни на самой границе Исайн’Чол. Ждать, наблюдать. Что может быть естественнее для Вельде? Он цеплялся за камни и пучки жухлой травы, а пространство вокруг шаталось и рассыпалось, смешивая холод теней с мертвым воздухом, пылью пустоши и каменной взвесью того, что несколько тактов назад было башней. О’даэ не предупреждал о подобном, но мог ли он ждать танца денхеримских мозаик так далеко на западе? Денхерим меняют мир своим присутствием. Больше всего Рихшиз хотел оказаться как можно дальше от Денхерим. Но смерч закручивался совсем рядом, и он как никогда отчетливо ощущал касание шелестящих лезвий и тающих зеленоватых искр, отсчитывающих такты его существования. Сколько их осталось до разделяющей его и тени грани? Рихшиз расслабил пальцы, выпуская рефлекторно стянутые поближе теневые полотна. Взметнувшаяся его сила угасла, растворяясь среди травинок, он замер, приглушив малейшие колебания энергии.