— Они послали весть. К… тих’гэар? — Фейрадхаан подхватила распадающийся образ, передавая его остальным: ощущение кого-то значимого, кто обязан знать. Знать, что делать, даже когда падает мир. Далекого и зыбкого, будто существующего за гранью реальности. Существо никогда не видело его, не чувствовало, но знало. Оно… отдавало что-то? Каждый сезон, когда поля рождали жизнь и ее собирали в сладко пахнущие тюки. Они отдавали всегда, а теперь хотели что-то взамен. Знания, что будет завтра.

— Укрощающие ветра? — Рихшиз приглушил тени и отступил на шаг, повинуясь взмаху обратившихся лезвием паутинок. Его сила кружилась вокруг, касалась зыбкой тени существа и тут же отступала. Любопытство. Вот что он прятал под холодными тяжами. Паутинки хищно замерли, но Фейрадхаан лишь обернула их вокруг вновь зашевелившегося существа, успокаивая взметнувшийся диссонансом пульс. Не сейчас. Но теперь она знала, за какую нить потянуть. Сколько бы теней не плел Рихшиз — он больше не спрячет от нее сосредоточие. Теперь она знала. Фейрадхаан опустила веки, прикрывая способные выдать ее пульсацией зрачки, но тени все равно оскалились искрами.

— Оно слышало о способных звать небесную воду, но это знание — пена у побережья. В нем нет ни силы, ни точности.

Фейрадхаан стянула перчатку и коснулась когтем лба существа, поймала выступившую капельку тусклой крови. Пустая, мертвая кровь, не способная петь. Ни сосредоточия, ни даже жил, сквозь которые может течь сила. Она рассматривала существо перед ней и не могла понять: как жизнь течет сквозь него? Почему оно может мыслить? Желать? Помнить? Кровь — сила, кровь — жизнь. Она наполняла их, текла в такт далекой песне Сердец и вилась клубком в сосредоточии. Вдох — Сердце отзывается на призыв, выдох — сила возвращается обратно к нему. Фейрадхаан замерла. Она вдруг осознала, что крупицы энергии тают, покидают ее сердце с каждым вздохом и не возвращаются обратно. Будто она вновь стала Т’айзенс.

— Источники! — она распахнула разом все веки, вглядываясь, вслушиваясь всем существом. — Вы слышите их голос? Их дыхание касается вас?

Первыми взметнулись мозаики. Застучали дробным зеркальным перестуком, пронзая землю и устремляясь вдаль, дробясь искаженным эхом. Тени взметнулись каскадом, чтобы через такт истончиться до невесомой вуали, пропадая где-то между слоями того, что Вельде звали своими тропами. Зелень осталась неподвижна. Все так же пересыпались песчинки их общей вечности, струились между паутинок и сковывали скелет сталью.

— Разве земли назвали мертвыми не потому, что Сердца не касаются их? — Раэхнаарр выпустил удерживающую существо цепь и коснулся запястья Фейрадхаан, провел вверх по спаянным сегментам браслета, под которыми пульсировали силой черные камни-удрин. — Разве иначе манш’рин Вельд был бы так щедр?

Они знали, что впереди мертвые земли. Но могли ли представить, что мертвыми в них окажутся и они сами? Фейрадхаан вслушивалась в чужой пульс, текущий по ее венам вместе с касанием. Ровнее и ближе, чем любое из Сердец, что ей довелось ощущать. Ты знал? Пульс коснулся ее сосредоточия и потек обратно, вовлекая в неспешное единство ритма. Серое распахнулось, закружилось вокруг неверными зелеными искрами, тающими раньше, чем становились реальностью. Смутные клубки дорог сменялись один другим, а над ними холодной сталью цвело понимание: будь иначе, Коадай не потребовал бы от своей крови этого шага. Столкнуть фигурку с доски ее же собственным ходом. Ужасная расточительность. Всегда есть шанс, что она вынырнет по другую сторону поля, окрасившись в иной цвет.

Я найду этот ход для тебя. Фейрадхаан вновь коснулась лба существа, и паутинки взгрызлись в суматошно пульсирующее сознание, разматывая и раскрывая его комки один за другим. Эти существа жили в мертвых землях всегда и не знали другой реальности. Она поймет как.

— У них нет Сердец, нет сосредоточий, — Фейрадхаан говорила, свернув паутинки так плотно, что они прорастали инеем и изморозью по темной ткани ее одежд. Искра существа погасла, но оно не таяло, так и оставшись между колонн, неотличимое от окружавших его мертвых камней. — Мир не делится с ними силой. Они… берут ее. Как ящеры. Вырывают, пропускают сквозь себя, сжигают дыханием и живут.

— Медленно. Мало. Неэффективно, — под взглядом Кацата контур колонны рябил, и с нее осыпались теневые нити Рихшиза. Зеркальное Сердце не касалось его, но сила с трудом держалась в наспех слатанных паутинками сегментах. Кацат дышал — и мир плавился под его дыханием, даже если оно не возвращалось обратно. Фейрадхаан уже отдала один из черных камней Раэхнаарру. Но как быстро от него останется только пыль?

— Им достаточно, — она замолчала. Образы ворочались медленно и неохотно, цеплялись один за другой, поднимая на поверхность стылую рябь, пахнущую выхолощенными облаками. — Их структуры… плотнее. Мир не касается их, они не касаются его. И кровь пуста.

— Мы так не сможем, — Рихшиз выбрал место в густой тени колонны. Она облекала его, но все же сейчас Фейрадхаан чувствовала его отчетливее, чем любого Вельде за время своего существования.

— Сможем иначе. Нужно взглянуть на других. Возможно, так мы узнаем больше.

Месяц Ато, 529 г. п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля, руины Хэшфэля)

Мертвые земли казались бесконечными: они тянулись и тянулись до самого горизонта, за который тонуло сияние и Фир, и Фаэн, чтобы вновь возникнуть по другую сторону мира — над горами Исайн’Чол. Они дошли до обрывистого плата — торчащей кости земли, похожей на безмолвных свидетелей мощи северных даэ, что резали занесенный снегами Фор’шар. Но в этих землях никто не играл с мозаиками пространств, только далеко на юге встречались способные на такое. В здешних мыслях царили призраки белых стен и острых шпилей, шума и жизни, но реальность полнилась лишь серыми землями и непривычным разнотравьем. Мир изменился не только для них.

Фейрадхаан сидела на обломках колонны. Древние руины с эхом жизни и памяти в глубине камней оказались самым надежным и понятным местом на мертвой равнине. Тусклые искры не приближались к ним: ни после того, как разошлись слухи об обитающих в руинах тенях, ворующих неосторожных. Количество теней каждый раз удваивалось, и, если бы Фейрадхаан не знала истины, могла бы и поверить, что здесь таится нечто опасное. Разум этих существ порождал картины невиданного так, будто они касались его ладонью. И все же они удивительно мало знали о далеком, их миром были черная земля, поднимающиеся из нее ростки, сбор зерна и беспокойство о ворующих его серых мышах. Чтобы узнать мир мертвых земель, следовало идти дальше.

Фейрадхаан нашла способ: густой плотный кокон, надежно отсекающий сосредоточие от жадного мира вокруг. Схлопнуть и уплотнить структуры, замкнуть циркуляцию энергии внутри, не выпуская ни грана. Мир разом сузился, стал еще тверже и неподатливей, но сила перестала утекать, как из разбитого сосуда. Так можно было существовать. Не очень долго, но достаточно, чтобы получить ответы. Вокруг сгустилась зелень. Места на обломках было совсем немного, но Раэхнаарр обладал удивительной способностью втекать в любое пространство, медленно и неуклонно превращая его в часть себя. Десяток тактов, и это не зелень вплелась в паутинки, а они расцвели на ее застывшей глади. Это должно было раздражать. Фейрадхаан вслушалась в сыпучий шелест серых песчинок, отсчитывая такты беспокойного пульса. Тревога в их глубине цвела черно-белым.

Щиты Кацату они ставили вместе. Паутинки сцепляли изнутри, сводили раскрытые сосуды и жилы, стягивали просветы мозаик. Зелень цепями ложилась снаружи, сдавливала, сминала, будто сворачивала неподатливые крылья перо за пером, сгибала суставы, ложилась серыми швами. Кацат не сопротивлялся, позволял играть своей силой, но каскады мозаик рвались из хватки, проходили сквозь цепи и растворялись в паутинках. Они сплели щит, и Фейрадхаан знала: тот рассыпется в пыль, стоит Кацату сделать хотя бы вдох. Но его пальцы не могли удержать вьющуюся между ними черно-белую пыль. Скоро никаких щитов не будет достаточно, и им придется вернуться. Но позволят ли им? На самом краю невидимой доски перед глазами Фейрадхаан дрожали контуры четырех фигурок.