— Что чувствует отсеченный от Сердца т’айзенс? — серо-зеленые песчинки замерли, выкристаллизовались узором, который Фейрадхаан не могла прочесть. Не сейчас, когда ее паутинки едва шелестели за перламутровой твердостью связавшего ее кокона. Вынужденная слепота рождала воспоминания. Она молчала, перебирая их одно за другим, каждый отголосок разорванных нитей, снова, снова и снова.

— Маленькую смерть — за каждую нить, и смерть навсегда, когда рвется последняя. — Она могла не отвечать, спрятать пахнущее пустотой и кровью знание в глубине, куда не дотянется ни серое, ни зеленое. Но спрашивал Раэхнаарр, протянувший сквозь пустоту нити своего сердца, вложив в ладони все, что она смогла удержать, не оставляя себе ни крупинки. Она хотела знать, что за узор зелень соткала прямо сейчас.

— Ты здесь, — тихо напомнил Раэхнаарр, и мимолетная хватка серого и зеленого стала плотнее и настойчивее. Паутинки свернулись глубже. Зелень текла вокруг, не спеша проникать в глубину, но омывая шелестом и хрупкими песчинками ожидания. Узор не полон: фигурка не сделает хода, не увидев следующую клетку. Не узнав, что та хотя бы может существовать.

— Я была готова, — маленькая искра-бусинка скользнула по паутинкам и растворилась в зелени. Ни слово — едва уловимый образ, не достигший никого за пределами их смешанного воедино кокона. Меня отсекали дважды. Он должен был спросить давно, еще в самом начале задать вопрос: за что Облачный Форт отказался от ашали? Но Раэхнаарру Кэль будто не было до этого дела. Зелень только на мгновение стала тяжелее, окутала, проникая в самые кости, скользнула стальными цепями по жилам и позвоночнику и отступила, оставив лишь безусловное ощущение присутствия.

— Покажи мне.

Фейрадхаан повернулась. Открыла глаза, распахивая разом все три века, вглядываясь не жалким осколком зрения, похожим на то, каким пользовались обитатели мертвых земель, а самой сутью, спрятанной за паутинками, бесцеремонно минуя разом и зеленое и серое, касаясь таящейся под ними многоцветной сути. Ты понимаешь, о чем просишь? Что хочешь увидеть? Под серым и зеленым ткался обсидиан. Тяжелая черная стрела, уже узревшая цель и жаждущая только одного — шагнуть к ней. Остальное — пыль, оседающая на складках плаща. Фейрадхаан сняла перчатки — освободила палец за пальцем — сжала ладони, привыкая к ветру и холоду тянущейся вокруг пустоши, и коснулась, врезаясь когтями в скулы, лоб, бьющиеся на висках сосуды.

— Смотри. Это — маленькая смерть, — не сказала, впечатала тонким прикосновением паутинок, кончиками пальцев и когтей, по которым побежали струйки темной, сверкающей в глубине голубыми искрами Фаэн крови.

Раэхнаарр ждал. Предчувствовал пустоту, что таится за гранью зелени, присутствие которой ощущал, проваливаясь между витками троп Исилара или каверн Глассиар. Но это не было пустотой. В ту пустоту он падал, теряя опоры, сейчас же пустота родилась внутри. Взорвалась там, где всегда билось Сердце — далекое биение Танцующего. А теперь — исчезло. Не сразу, по одной тонкой нити стерлось из него, как будто никогда не существовало. Это ощутил Кацат? В тот миг, когда Черное Зеркало Денхерима рассыпалось осколками? Он не знал. В миг пустоты не знал ничего, не думал, не чувствовал, не существовал. Это не было болью — последним и самым весомым доказательством жизни. Это было небытием. Абсолютным. Совершенным. Немыслимым.

Мир возвращался толчками. Он чувствовал. Снова чувствовал в глубине себя мерцающие нити, тихий шелест зелени и шорох серых песчинок. Чувствовал мозаики: черно-белое вдруг стало ужасно близким, облеклось вокруг холодной белизной шелка и жесткой чернотой стали. Он дышал. Быстро, судорожно, по крупинкам вдыхал колючую зеркальную крошку и успокаивающий шелест эха, всегда жившего в глубине денхеримских зеркал. По лицу еще текла кровь: ее густой пряный запах, теперь смешанный с другим ароматом — еще гуще и тяжелее, но, одновременно, призрачно-невесомее — щекотал обоняние. Чувства не подчинялись, зелень и серое ускользали из пальцев, и поэтому Раэхнаарр открыл глаза. Фейрадхаан стояла в десяти шагах и держала на отлете руку, от плеча до кончиков пальцев иссеченную множеством зеркальных лезвий. Пространство между ними мерцало воздвигнутым мозаичным щитом.

— Ка’у'цин’ан’с'тэ, — тихо позвал он. С каждым вдохом движение песчинок становилось более осмысленным, покорным его воле, и Раэхнаарр ткал их между вздыбленными черными иглами и острыми белыми лезвиями. — Ка’ансце…

Зелень потекла вперед, вливаясь между сегментами щита, надавила, безмолвно требуя свернуть его, убрать лишнюю сейчас преграду. Одновременно серое текло вперед, бережно касаясь разорванных зеркалами паутинок, гася танцующую на них боль и скрепляя разошедшиеся ранами связи, вновь сшивая воедино едва не распавшееся на части хрупкое целое.

— Еще раз, — сила наконец-то перестала дрожать, рассыпалась вокруг привычными кольцами и переплетением цепей. Но сила Фейрадхаан не коснулась его: не потянулись вперед паутинки, продолжавшие ловить раскаленные капли крови, обвивать их вокруг прошивших руку трещин. Так делали южане. Никто лучше них не умел обращаться с кровью Раэхнаарр никогда не спрашивал Фейрадхаан, каким было ее имя до того, как он дал свое, песню какого Сердца она слышала в своих жилах, но сейчас был почти уверен: оно билось на юге. Не Фэльч — их раскаленный голод Раэхнаарр узнал бы в любом обличье. Медная пыль Коэт, терзающая разрушительность Ан’Ашар или стылый яд Эшсар? Что на самом деле он пригрел под ладонью?

— Тебе не хватило пустоты? — Фейрадхаан не двигалась, лишь плотнее закуталась в невесомую вязь нитей и бусин, не пересекая черты, отмеченной беззвучным воем зеркальных копий. Рядом щерилась недовольством черно-белая мозаика Кацата.

— Какую опору ты отыскала в ней? — Раэхнаарр был уверен: что-то должно быть там, за гранью этой ужасающей пустоты, иначе Фейрадхаан не стояла бы перед ним. Иначе не продержалась достаточно долго, чтобы говорить и заключать сделки. Но паутинки молчали.

— О’даэ К’е'а’ода’йа’э отсечет нас от Танцующего Сердца, как только мы пересечем линию Черных Башен. Если мертвые земли не убьют раньше, — Раэхнаарр знал: так будет. Ни один манш’рин не потерпит так много неповиновения от своей крови, а уж Коадай Кэль… На этот раз его не остановит ни гнев Стражей Крови, ни уязвимость всего арон. Он скорее заключит всю кровь Кэль в себя и Эльдерсет, чем хоть на волос ослабит цепи контроля. Позволит хоть кому-то думать, что он — не в воле Коадая Кэль. Говорить о таком вслух не следовало, но за эту нить держался не только он сам. И Фейрадхаан, и Кацат — им следовало знать, как непрочен мир под их ногами.

— Не ту, что можешь отыскать ты, — Фейрадхаан приблизилась, вновь вплетая паутинки в их общий контур. Мозаики на мгновение застыли, но тут же рассыпались переливчатыми искрами, сплетаясь с паутинками и залечивая оставленные раны. — Держись за него, — она кивнула на Кацата, сбрасывая с руки последний зеркальный осколок. — Вы — больше, чем ди’гайдар. Возможно, когда стихнет многоцветье, ты сможешь увидеть зеркала.

Невозможно. Зелень застыла. Стих шелест серо-зеленых песчинок. На один бесконечно долгий такт мир обернулся тишиной, взорвавшейся черно-белыми иглами. Задремавшая сила Кацата вздыбилась, ощерилась, готовая рвать, сметать, защищать в последнем гибельном рывке свое истекающее кровью искаженное нутро. Не подпустить, не позволить коснуться ни крупинки перемолотой сути. Не уступить ни одного зеркального осколка. Но зелень и не стремилась к этому: она будто свернулась внутрь, потянулась к струящимся между ними переплетенным нитям, безмолвно спрашивая: это действительно так? Там, за привычным многоцветьем Танцующего, и правда живет эхо зеркальных отражений? Их касание уже стало… настолько глубоким?

Паутинки не вмешивались. Они наблюдали, жадно ловя каждый отголосок, каждую рождающуюся сейчас искру осознания уже случившегося, вплетенного в общий узор отчаянными попытками удержать, любой ценой сохранить просыпающиеся сквозь пальцы песчинки. Ты и правда не ощутил, как раскрылся до самого сосредоточия и сжал в ладони чужое?