— Крови Кэль надлежит собраться в Айз’к Со, — слова переплетались с серебряными жгутами, которыми он вкладывал приказ. Исполнить в точности. Ни осечек, ни задержек.

Чужое присутствие стиралось, постепенно растворяясь в тени и принося такое желанное одиночество. Коадай прикрыл глаза, позволяя себе отдаться спокойному дыханию Танцующего Источника. Ровно три такта, прежде чем его пальцы вновь сомкнулись на отброшенной в угол короне. Когда стальные шипы впивались в виски, а привычная тяжесть скалой ложилась на плечи, Коадай самым краем сознания ощутил: дышать стало легче. Но эта мысль казалась легчайшим дуновением ветра по сравнению с тем ураганом, что вот-вот грозился обрушиться на его голову. Недовольство айтари чувствовалось отчетливее, чем пение молний за стеной.

Месяц Зарам, 529 г.п. Коадая, Диаман

Фейах’раад’ха’арн. Новое имя казалось чужой кожей — жесткой, неудобной, непонятной. Она еще не знала, не чувствовала, что значит быть Фейах’раад’ха’арн. Сиянием над пустотой. Но она пробовала, и Фейрадхаан облекалась тонкой темной кожей и черненой сталью. Для Фейрадхаан не годились тонкие кольца и многослойные цепочки Яшамайн, и они расплавились в очаге вместе с рассыпавшимся пеплом ковром волос. Когда-то давно, еще до Яшамайн, они вились густыми темными кольцами. Потом — отливали глубоким бронзовым звоном. Теперь же прямая чернота пахла застывшей ртутью. Сталь на плечах Фейрадхаан еще казалась слишком тяжелой, и она вся чувствовала себя лишь застывшим множеством осколков.

— Кэль — это Кэль, — голос ворвался в сознание колкой метелью. Фейрадхаан моргнула, отвлекаясь от выверенного танца черно-белой мозаики, застывающей каскадом пряжек, ремней и четко выверенными складками плаща. Голос затих, но будто все еще звучал — цеплял колкими искорками, тянул на себя, требуя внимания. Ответа. Призрачные паутинки на такт обернулись острыми коготками, ударили в блеснувшие зеркалом мозаики. Я слышу. Ощущение ожидания не исчезло.

— Ты хочешь говорить — говори, — коготки рассыпались паутинками, застыли рябью на черной зеркальной поверхности, чутко ловя поднимающиеся из глубины образы. Вокруг мерно ворочались тяжи черно-белой мозаики, едва слышно звеня в такт далекому эху. Они оба вслушивались в него, и напряжение застывало стальной кромкой, рассыпалась колкими искрами паутин и зеркального крошева. Тихо.

Молчание тянулось и тянулось, будто все слова и мысли застыли-зависли в серо-зеленых путах, насквозь пропитавших маленькое гарнизонное помещение. Словно их хозяин и не выходил за порог. Фейрадхаан бездумно потянулась вдаль, но тут же оборвала себя, лишь смазано отметив: далеко. Нити свернулись в клубок, стянулись тугими лепестками-крыльями, но их все равно было много — непривычно много, так что она и не замечала, как паутинки рассыпались, смешивались с серо-зеленым и черно-белым, вплетались в пол и стены. Несколько тактов — и они уже повсюду, жадные, жгучие, любопытные.

— Ты не спокоен. — Под чутким касанием паутинок из черной зеркальной глади поднималась рябь. Трещина в контроле. Желанная червоточинка в чужой броне, в которую до отказа можно запустить когти, проникнуть, вывернуть наизнанку и впиться в трепещущее живое сердце. Но воспоминания еще слишком свежи — слишком близко и ощутимо дыхание зеркальной громады, рвущей на части и расцветающей черными розетками в крови, а кожа помнит касание хищных прядей чужой иссушающей силы. Ключ к которой был ближе, чем расстояние такта.

Кацат не ответил, но пространство вокруг шло дрожащей рябью, сворачивалось и менялось, будто протягивало сквозь себя что-то из невыносимой дали. Фейрадхаан распахнула глаза, прищурилась, мигая то одной, то другой парой век, долго рассматривала древние поля серебряных и золотых клеток. Ло’дас.

— Только фигурки не все, — под ладонью Кацата на изрезанной трещинами доске одна за другой возникли девятнадцать фигурок. Фейрадхаан коснулась одной из них, впитывая текстуру незнакомого материала: гладкий и теплый, отдающей едва ощутимой пульсацией в пальцы, он не походил ни на камень, ни на живую кость, ни на мертвые материалы старых уровней Облачного Форта. Фейрадхаан смутно ощущала: она видела нечто подобное, однажды, когда коснулась стен Краэтт — Башни-Двери и Башни-Ключа, что была старше, чем Исайн’Чол и Завеса, страше всего, что можно было вообразать.

— До поворота? — В ло’дас редко играли до конца — слишком уж долго длилась истинная партия, большинству хватало и малого преимущества: взять центровую фигуру противника, а не захватывать все поле. Терпение — не слишком частый инстинкт у гайтари.

— До конца, — Кацат поставил серебряную фигурку Пастыря на свою сторону доски, и Фейрадхаан не стала скрывать вспыхнувшую в крови яркую россыпь искр, когда потянулась за золотой фигуркой Крадущей. Превосходно.

— Так что ты говорил о Кэль? — золотая фигурка Спящего Дракона в руках напомнила о словах, за которыми было… что-то особенное. Как маленькая фигурка змейки, спрятавшаяся за массивным драконьим телом.

— Он ходит быстрее, чем выбирает фигуру, — Кацат не касался доски, но клетки то и дело менялись местами, а фигурки скользили на избранные места. — Это раздражает. Но это Кэль.

— Ты об имени, — Фейрадхаан думала долго. Достаточно, чтобы Всадник-со-Щитом сменил клетку с золотой на серебряную, а в ее коллекцию добавилась Сайн-с-Огнем. Кацат склонил голову, а она еще долго вслушивалась в переливы смутных образов, прежде чем покачать головой. — Это не имеет значения. Это, — изящная паутинка опутала доску, пряча и искажая ее края, добавляя несуществующие фигурки, — важно.

— Но ты еще здесь, — кусок доски вырос прямо сквозь ее иллюзию, вместе с серебряным Пронзенным Драконом, вокруг которого клетки стремительно изменили цвет.

Имя — важно. Раньше эта мысль и впрямь принадлежала ей, но та она успела умереть дважды, а та, что родилась сейчас, находила это не такой уж большой платой за возможность вновь чувствовать. Жить. Но та она и впрямь пришла бы в ярость, посмей кто одарить ее подобным именем. Рей’аах’аан’на'ар’рэ. Луч, разрезающий пустоту. Фейах’раад’ха’арн. Сияние над пустотой. Одно имя, разделенное тактом.

— Преимущество, — она небрежно щелкнула пальцами, развеивая завесу: три Сайн замкнули Пастыря в свой круг. Недостаток фигур никогда не был достаточным аргументом, чтобы проиграть.

— На три хода, — голос Кацата звучал достаточно отстраненно, чтобы предположить, что скольжение фигурок занимает его внимание намного больше, чем что-то иное. Разглядеть во множестве иллюзорных искр истинный ход.

— За три хода можно успеть многое. И первый делаем не мы, — серое и зеленое поблекло, выцвело настолько, что смутное беспокойство ощутила уже она.

— Не имеет значение, — круг Сайн распался, и вот уже Пастырь сделал свой ход, проходя увеличивая свое воинство на неудачно расположившегося на клетке Вестника золотых.

Месяц Зарам, 529 г.п. Коадая, Айз’к Со

Оставлять Диаман без кар’ан — неразумно. Раэхнаарр ощущал это с каждой звонко обрывающейся нитью, связывающей его с гарнизоном. Затишье не продлится долго, а посланная за стены разведка уже ни раз доложила: мир зыбок. Это ли не знак, что не пройдет и оборота Лотеа, как вокруг Диамана ляжет провал не меньший, чем у границ Чи?

Но арон зовет кровь и кровь не может не отозваться. Вступая под высокие своды Айз’к Со, Раэхнаарр позволил задержаться на поверхности только одной мысли — между Айз’к Со и Диаманом стало на один переход меньше. Теперь их было столько же, сколько до Денхерима. Серо-зеленая пелена надежно скрыла в глубине образ черно-белой мозаики и переплетающихся призрачных нитей. Диаман продержится пару оборотов Фир и без кар’ан, но что случится за это время внутри его стен?