Что-то не так. С каждым соприкосновением клинков чувство неправильности становилось отчетливее. Раэхнаарр видел, как от шагов противника дрожат наспех брошенные им скрепы. Сорвать их — усилие меньшее, чем вдох. Но скрепы стояли. Чего он ждет? Каждый выигранный шаг лишь обострял обжигающе-ледяное чувство опасности, вызванивал и выхолащивал каждую клетку, пока он сам не стал боем до последней искорки силы. Скрепы взорвались, а с ними мир раскололся на тысячу невидимых троп, с каждой из которых падал зеркально-снежный клинок. Раэхнаарр застыл серо-зеленой неподвижностью, рассыпался пылью, вбирая и выбирая разом все исходы. Черненая сталь, гравированная драконом, столкнулась с рассыпающим снежинки серебром. У самой рукояти, пойманной дополнительными лезвиями, сияла Путеводная звезда Альяд. Сквозь пробитый наплечник с шипением поднимались вверх горячие капли крови.

Мир под ногами вздрогнул. Узкая каверна разорвала каменный гребень, разнося противников в стороны. Лязгнули, расцепляясь, мечи. Раэхнаарр отпрыгнул назад, еще и еще раз, спасаясь от преследующей его пустоты. Камни обращались пылью быстрее, чем он успевал создать из них хоть сколько-нибудь надежную опору.

Мигнуло.

Серо-зеленые искры кружились, силясь обрести хотя бы подобие формы и целостности, но пустота вокруг них лишь сжималась сильнее, дразнила холодом и безоглядностью. Хватило бы и призрачной опоры. Искры вспыхнули ярче, ловя смутный образ — нечто, отличное от пустоты — и рванулись вверх, цепко оплетая невесомо призрачные паутинки.

Раэхнаарр Кэль дернулся в сторону, ведомый навалившимся чувством опасности, собирая как можно крепче разрозненные осколки собственной сущности. Они возвращались, принося с собой клубки ощущений: рваную боль там, где по телу прошлись холодные когти жадных пустот Глассиар, ревущее опасностью ощущение чужой силы, к которой он так неосмотрительно подобрался, успокаивающую прохладу серебряных паутинок связей, такт за тактом, поднимающих его на поверхность, пряный запах собственной крови и ледяную безмятежность денхеримских зеркал, смыкающихся над головой.

Наконечники зеркальных копий Кацата сыпались вниз стеклянной крошкой. Черно-белая мозаика подрагивала, прорываясь сквозь удерживающие ее серо-зеленые скрепы, расходилась трескучим полотном и поднималась вверх голодной тягой денхеримских отражений. Денхерим звал кровь и кровь пела ему в ответ.

— Вон! — слово отзвучало шорохом летящих вперед копий. Им навстречу раскрывались каверны, но копья ткались заново, летели, сталкиваясь с вихрем двухклинкового копья.

— Не остановишься сейчас — искажение поглотит тебя, — Альяд стоял у самого края каверны, держа на отлете руку. Сквозь кожу и рассеченный доспех наливались чернотой осколки зеркал. В шаге от него за левым плечом замерла ледяной статуей Тасайан Глассиар.

Мозаика в ответ всколыхнулась, волна поднялась выше, схлопывая каверны и меняя каждый сегмент пространства вокруг. Снова и снова, до бесконечной болезненной дрожи каждой нити. Нет силы, способной совладать с подобной мощью, но чтобы задать направление, хватит и малого.

— Безумие Кэль заразно, — Альяд втянул в себя воздух, пристально взглядываясь куда-то на восток. — Идем, пока оно не захлестнуло и нас.

Пространство вспыхнуло, распадаясь на части сияющими петлями дорог, взметнулась снежная крошка, стирая чужое присутствие.

Кацат Денхерим покачнулся. Черно-белая мозаика схлопнулась, рассыпалась осколками и тягучей черной кровью.

— Коадай Кэль будет здесь через такт оборота, — призрачные паутинки Фейрадхаан обрели плотность, надвинулись, сомкнулись над головой, давя и отсекая тягучую волну искажений. — Шторму Денхерима хватит ярости, чтобы замести следы.

Раэхнаарр Кэль медленно кивнул. Серое и зеленое вновь оплетало черно-белые сегменты, но на этот раз поверх них щедро ложилась серебряная паутина. Возможно, они и впрямь сумеют обогнать бурю.

Земля пахла дождем. Холодные капли сочились по едва заметным бороздкам в стенах, падали на сухую растрескавшуюся землю, прокладывали путь глубже и глубже. Слишком много движения для тягучего безвременья Леконт. Пальцы Эстебель Леконт врезались в землю вслед за каплями, но не могли проникнуть настолько же глубоко. Эстебель дышала — черные клоки сажи срывались в такт беспорядочному биению сердца, стремились в глубину, пробивались сквозь слои и пласты мертвой земли, бессильно гасли в ней. Выдох сменялся вдохом, и Эстебель начинала заново.

Где-то там, под глухотой и слепотой непривычно крепких пластов земли и камня, под чужими погасшими искрами, билось ее Сердце. Сбивалось с ритма, обреченно и тоскливо звало, негодовало, разрывая густо-зелеными всполохами непривычную пустоту, и замолкало, чтобы спустя такт снова зайтись глухим надсадным звоном. Сердце Леконт всегда было монолитом, застывшим в едином, растянувшемся в вечность такте. Сейчас этого такта не существовало — разделенный пустотой, он дрожал, неспособный ни восстановиться, ни смениться следующим.

Капель усилилась, сменяясь дождем, которого эта земля не знала обороты и обороты. Ледяные капли прибивали к земле плотную ткань, скатывались по ней, плутали и терялись в складках черных одежд Эстебель. Вокруг танцевали тревожные густо-зеленые огоньки, приближались, почти касались и снова устремлялись в стороны. Тянулись к единственному оставшемуся у них монолиту в рассыпавшемся в Перелом безвременье. Эстебель не гнала их, позволяя цепляться за черные складки, но разум ее слышал только один зов. Устремлялся к нему снова и снова, пытаясь сшить воедино разорванное полотно. Нити бессильно опадали. Вместо них текли густые черные капли, шептали и скользили, воскрешая в памяти то, что всего несколько фир назад было монолитом. Гасли в пустой и жесткой земле, пропитанной чужим запахом. Текли снова, нащупывая и прокладывая путь. Пока сама Эстебель не ощутила себя монолитом — первой каменной нитью, протянувшейся сквозь беззвучную пустошь. Зелень коснулась ее пальцев, впилась с обреченной отчаянностью — не отпустить — и застыла невесомой бережностью — не дать исчезнуть. Эстебель закрыла глаза. Теперь у нее в руках было все безвременье вечности.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, окрестности гарнизона Фла

По черной гладкой коже перчатки расползалось влажное пятно. Ахисар Ведьде чутко принюхался, потянулся вперед и быстро слизнул холодную безвкусную каплю. Очевидной опасности не было. Ахисар медленно вытянул руку и отдернул ее быстрее, чем очередная капля оставила свой след. Капель становилось все больше, они дробно стучали по сухой земле, чертили дорожки по отвесному камню стен. Чтобы избегнуть их, каждый такт требовалось чуточку больше усилий.

— Бессмысленно, — голос ворвался в шелест капели.

— Ты пришла, — Ахисар замер на долю такта и тут же истончился, ловко проскальзывая между каплями воды так, что ни одна не коснулась и краем. Индигарда Феримед избрала убежищем рухнувший кусок башни и теперь настороженно следила за каждой слишком близко подобравшейся каплей.

— Они не опасны, — Ахисар повернулся спиной к назойливому шелесту.

— Ты позвал меня, чтобы показать небесную воду? — темно-фиолетовые, как самые густые закатные тени, глаза Индигарды вбирали в себя каждое движение, а тени неспешно кружились вокруг, скрадывая силуэт, который и сам был тенью. Тени никогда не хватит сил, чтобы коснуться его, а его касание не дотянется до Индигарды. Даже если он разрушит ее тень. Достаточно гарантий, чтобы сыпать словами и играть с небесной водой.

— Недостаточно?

Тонкие жгуты теней расходились от камней, цеплялись за травинки, текли дальше. Феримед или их тени — разница была слишком несущественна, чтобы Индигарда не почувствовала. Чужой, густой воздух, сквозь который даже тень прокладывала путь слишком медленно. Белесые полосы, скрадывающие привычное ощущение высоты. Летящая вниз вода. Башня, которую до сих пор не подняли Евгэр.