— Какое из Сердец ты чувствуешь здесь? — чернильная взвесь слилась густым плащом, смещая и их, и башню в холодный поток теней.

— Пустоту, — голос Индигарды звучал далеким эхом, так созвучным ему, что впору было смешать их тени. — Что сказала Эстебель?

— Леконт молчат, — тень запоминала и отражала все, что видела, но новые оттиски стирали старые, пока те не исчезали совсем. Хранители серо-зеленых искр были иными. Безвременье помнило все, а та, что прокладывала самые первые оттиски — и того больше. Возможно, поэтому всего, что видели они, оказалось недостаточно, чтобы безвременье заговорило. Но у памяти были и другие пути.

— Коэнт? — тени взметнулись и закружились быстрее. Сердце Вельд всегда билось у самой кромки воды, скрываясь в волнах и растворяясь в прибрежном песке. Он был далеко, когда вокруг Вельда оказалось слишком много песка. Но Вельд чувствовал — и его сердце билось вместе с ним. Достаточно, чтобы не приближаться к Коэнт даже тенью.

— Мы позовем Эстебель еще раз. Возможно, два голоса будут слышны отчетливей.

— Ты был там? — тень почти истаяла, но возникла вновь, принеся с собой едва слышный шепот. Едва уловимая рябь, которую Ахисар не заметил, если бы не был Вельде. Но ускользнуть от взора Вельд так же сложно, как заметить их самих.

— Да, — «там» сейчас существовало только одно, пусть Ахисар и не думал, что Индигарда решится спросить. Стен Денхерима рискнули коснуться многие, но только Ахисар сам пришел со своей кровью, и только он сумел выскользнуть из удушающего объятия.

— Как получилось, что рука манш’рин не удержала Сердце?

Не было теней гуще тех, что избирали для себя Вельде, но разум Индигарды блуждал дальше, чем Ахисар мог угадать.

— Мозаика сбилась. Всего один такт.

Мир из тени выглядит иначе. Коснуться его, не коснувшись самой тени, способны немногие. Не было ничего странного в том, что пронзившая тени Вельде мозаика Денхерим сбилась с такта. Если бы в тот же такт ее не рассекла стрела Ан’Ашар. Если бы мозаика не казалась эхом самой себя. Никто из манш’рин не рискнет покинуть Источник, когда сам мир меняет свой пульс. И никто, кроме манш’рин, не знает, как звучит эхо короны, касающейся Источника.

— Один такт.

Шелест небесной воды больше не нарушал тишину. Индигарда чувствовала ее холодным скольжением тени вокруг, медленным движением Фира над Фла, за которым следовала Лотеа, далеким касанием Астар, что едва цеплялся за высокие шпили Ча Феримед, отражался от острых клыков Ца и падал в глубокий провал, где билось сердце Феримед. Пока не замерло в руках Раугаяна Феримед. Всего на такт. Индигарда потянулось к нему, с головой окунаясь в чернильно-фиолетовые воды, наполняя и наполняясь ими до самого предела. Расколотое сердце Феримед цеплялось когтями и клыками за побережье, вздымалось вверх, билось отчаянно и зло и не собиралось замолкать ни на такт.

— Сколько тактов было у Леодаса Эшсар? — вокруг вновь была лишь упавшая башня и далекие тени Фла. Но Индигарда не сомневалась — ее голос достиг достаточно теней, чтобы Ахисар услышал.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, архипелаг Н’Хилт

Тяжелое лезвие косы довершило разворот. Шаг. Каблук впечатался в энергетический кристалл, превращая его в крошево. Тело под ним конвульсионно дернулось и затихло. Пахло слишком горячим металлом и грозовыми разрядами.

— Не надоело? — Виснера не приближалась. Стояла у самой кромки низко гудящего щита, а вокруг нее танцевали несколько комков перекрученного металла, то и дело испускающие узкие раскаленные лучи. Коса проворно дернулась на звук, лезвие с шипением врезалось в щит. Винкорф Коэнт замер, склонив голову к плечу, и жадно вдохнул запах плавящегося металла. Стражи Виснеры выстроились правильным многоугольником, синхронно плюнули зарядами, заставив его отпрыгнуть в сторону.

— Мешают, — вокруг Винкорфа закружилась медная пыль. Она поднималась, танцевала, оседала на надоедливых игрушках Сотворящей, пока они не замолкли одна за другой. Вокруг пролилось достаточно крови, чтобы создать бурю. — В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ не хотел вас, — коса снова двинулась, намечая новый оборот.

— Но не нашел ничего лучше, — щит погас, погребенный пылью. Виснера щелкнула по замершему у самого ее носа лезвию косы. — Я скажу Стражам Крови, что ты не настроен говорить с ними. Но все же подумай о том, что Коэнт — это не только ты.

— Коэнт — это то, что я захочу, — сообщил Винкорф пустоте. Одно касание, и коса с тихим щелчком сложилась и вернулась в наспинное крепление. Но в чем-то Альсе’Схолах была права. Сотворящая и ее голоса оказывались правы много чаще, чем это нравилось Винкорфу.

— Я иду искать, — медная пыль взметнулась вокруг зыбким туманом, разлетелась, даря шепотки и отголоски. Его кровь не успела сбежать достаточно далеко. Но ее остаткам удалось неплохо спрятаться.

У нас есть собственные глаза. Так когда-то сказал В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ. Его слова рассыпали искры, пели и будили в сухой медной крови нечто… живое. За В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ нельзя было не следовать. Винкорф помнил острое сожаление, когда ему не хватило всего одного шага для высоты. Но позже, сжимая в руках осыпающееся пеплом огненное сердце Коэнты, он понял: так правильно. В те высоты безнаказанно мог подняться только В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ. Но кто-то должен был встретить его внизу.

Винкорф помнил, как небо опустело. Как владевшему миром с высоты полета стало тесно под созданной им Завесой. И в этот полет В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ не позвал никого. Его сила в последний раз разрезала небо, а они, скованные своими Сердцами, остались. Ждать? Винкорф не думал, что В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ нуждался в ожиданиях хотя бы на такт. Он не чувствовал ничего, кроме бесконечной высоты. Без В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ небо опустело, а те, кто пытался примерить его крылья, не заслуживали и взмаха косы. Когда Винкорф закрывал глаза, он верил, что когда-нибудь под небом снова будет довольно места для полетов. Возможно, тогда оно перестанет быть пустым?

Винкорф спустился к самой прибрежной кромке, смешивая морскую соль с собственной кровью, вслушиваясь в далекий шелест. Медные крылья раздались в стороны, устремились вверх, охватывая небо до самого горизонта. Несдерживаемое больше дыхание разносилось над водной гладью, но небо оставалось все таким же пустынным.

Падение скреп отозвалось гулом в костях. Достаточным, чтобы открыть глаза и разметать окутывающую его медную пыль. Винкорф позвал Коэнту и не заметил, как вырвал Огненное сердце из чьей-то слабой хватки. Как не заметил, что кто-то посмел сдержать его шаг. Коса пела, отмахиваясь от мечущихся вокруг пылинок. Скрипела, вгрызаясь в тяжелый металл тех, кто звал себя Стражами Крови. Остановилась, увязнув в леденящих светлячках Виснеры.

Винкорф остановился у входа в пещеры. Он помнил: острова соединялись через них с башней на берегу. Смещение скреп разорвало туннель, но не повредило всей сети пронизывающих остров пещер. И где-то там, в глубине, прятался отголосок его крови. Медная пыль кружилась вокруг, стелилась поземкой под ноги, и Винкорф тек за ней, все отчетливее различая тихий перезвон, знакомый и незнакомый одновременно. Он почувствовал: когда медная волна густым эхом пронеслась от Огненного сердца до самых песков, а коснувшиеся ее пылинки погасли, от границ во все стороны прыснули огоньки. Множество случайно оказавшихся поблизости и теперь спешащих убраться как можно дальше от разворачивающегося шторма. Будто успели ощутить нечто подобное совсем недавно. Он остановился, выбирая направление. Отголосок, ничтожная пылинка, едва мерцал, задыхаясь, но так и не решаясь коснуться ни одной из медных нитей. Выдать свое существование. Винкорф потянулся к нему, окутывая медной пылью, безжалостно наполняя силой едва протянувшиеся нити. Дыши. Сколько бы поколений их не разделяло — это все еще кровь его крови. Пылинка прижалась к нему, кутаясь в тяжелые взвеси силы. Следовало отыскать остальные, пока не стало слишком поздно. Чем моложе кровь, тем меньше она просуществует, не касаясь Источника. Но прикоснуться всегда означает выдать себя держащему в кулаке нити.