— Сейчас! — Денхерим на такт опередил обрушившийся на них шелест. Ящеры сорвались с места под холодный дробный перестук небесной воды, оставлявшей на шкурах темные разводы. О’даэ рассказывал о ней, но это звучало слишком странно, чтобы верить даже манш’рин. Капли сливались в потоки, пропитывали тяжелую ткань плаща и звонко ударялись о темный металл доспеха, оседали на коже чуждыми и странными касаниями. Или застывали, пойманные зелеными искрами у самой границы пляшущих теней.

Пустошь кончилась внезапно, будто рассеченная мозаикой Денхерима. Лапы ящеров увязли в вязкой, пропитанной влагой почве, из которой выбеленными остовами поднимались обломки колонн, камней и полуразрушенных арок. Тени лишь на такт опередили рванувшие вперед паутинки и на такт же запоздали с откликом. Пусто.

Под каменным сводом арки шум небесной воды едва касался слуха. Ворчащие ящеры опустились на землю, пряча под толстыми складками век уставшие от яркого света глаза. Они то и дело тревожно вскидывали головы, принюхивались и успокаивались от мимолетного касания паутинок.

— Что это? — Кэль рассматривал скованную зеленой искрой каплю.

— Небесная вода. О’даэ говорил о ней, — Рихшиз приблизился, остановившись на очерченной каплями границе. — Она не опасна.

— Мертвая вода, мертвая земля, мертвые камни. — Капли падали на оплетенную паутинками узкую ладонь, лишенную защиты перчаток. Рихшиз не ощутил ее приближение. Даже тени остались недвижны. — О чем еще ты молчишь?

— Или мы не идем одной дорогой? — зелень придвинулась, заплясала, расходясь потоками и закручиваясь петлями, в которых таяла окружающая их белизна камня и все отчетливее проступала зеркальная чернота башни покинутой ими граничной башни. Достаточно шага.

Тень свернулась кольцами. Сдавила, прорастая сквозь плоть вечно омываемыми приливами камнями и шипящими брызгами, тающими у горизонта миражами и острыми скалами Шуама. Что может выбрать кровь, пока звучит воля манш’рин?

— О’даэ сказал лишь, что видел за башнями небесную воду и мертвую землю. Слишком мало для Вельд, но о’даэ не может идти дальше. — Кровь Вельда не звучала так громко до этого дня, и никогда Туманное Сердце не пело ей в унисон. Ни один манш’рин не будет спорить с Источником.

— И слишком мало для Кэль, — контуры башни расстаяли, обнажая белый камень и поднимающуюся спиралями серо-зеленую пыль, на мгновение застывшую сверкающим лезвием и разлетевшуюся тысячей осколков, пронзающих пустоту. — Рей’аах’аан’на’ар’рэ.

— Р’рих’эш’эшиэс’сэа, — он ответил стекающей по прибрежным камням пеной и брызгами с тающими за горизонтом миражами.

— Ка’у'цин’ан’с'тэ Дьенэх’э’ри’им’мэ, — белая мозаика взлетела остриями копий, развевающимися над простором знаменами и растворилась в черноте пылающих звездами зеркал.

— Фейах’раад’ха’арн, — последнее имя вплелось медленно меркнущим сиянием — следом пронзившего бездну луча. Рихшиз ждал, какое же Сердце прозвучит вслед за ним, но имя осталось просто именем — эхом и отражением, отделенным лишь тактом от прозвучавшего первым. Фейрадхаан безмятежно ловила ладонью небесную воду, а зеленые искры плясали вокруг нее, путались в пальцах и оплетали браслетами запястья; паутинки проходили сквозь них, дразнили и скатывались, как небрежно стряхнутые на землю капли.

Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля, руины Хэшфэля)

Шелест небесной воды больше не тревожил слух. Фейрадхаан вдыхала непривычно густой воздух, в котором словно все еще висели крупинки влаги. Она чувствовала подобное. Очень и очень давно, в стершихся отголосках памяти, где еще не существовало даже Яшамайн. Та вода пахла солью и текла по нёбу привкусом крови. Чем пахло море сейчас? Фейрадхаан беззвучно зашипела: острые паутинки впились в поднявшуюся из глубины взвесь, окутали ее, раздробив на невесомые крупинки, жадно втянули в себя, превращая в застывшую зеркальную гладь, неспособную больше тревожить разум. Ее дорога ткалась иной.

Вокруг уже клубилась зелень, касалась мягким сыпучим ворсом, текла по костям, застывая стальными кольцами и тяжелыми бастионами камней, что сдерживали всю ярость ветров Ато. Я не боюсь мертвых земель. Она могла дать почувствовать это, но лишь позволила паутине бежать по зелени, пробираясь глубже и дальше под дремлющее серое. Они сделали шаг за границу, но думал ли Раэхнаарр, каким будет следующий? Серое тянулось пыльными шлейфами, оплетало вздымающийся вокруг них камень, безмолвно звало что-то из его глубины и растекалось мерцающей зеленью.

— Разве у мертвого есть эхо? — тени, едва уловимой дымкой вившиеся вокруг, на такт стали плотнее, попытавшись последовать за зеленью в глубину камня, но лишь растворились в нем, отхлынули назад, вернувшись гладко перекатившимся по языку привкусом недоумения. Все тени, что она знала, пахли холоднее. Для того, в чьем имени шелестели пена и брызги, Рихшиз был слишком нетерпелив.

— Эти камни были живыми. Обороты и обороты назад. Они помнят ветры, — зелень отхлынула, когда Раэхнаарр отнял ладони от камней, вновь облекая их металлом и кожей. Отголоски и искры текли по паутинкам, и вместе с ним Фейрадхаан читала в них смутное ощущение тоски, а еще режущий кожу ветер, какой бывает, если поднять летуна в высшую точку перед падением. Камни, рожденные для неба?

Облачный Форт парил над отрогами восточных гор, отдыхал в глубине северных льдов и вновь поднимался в воздух. Но ветром он не пах. Призрачные паутинки вгрызлись в камень, следуя проторенным зеленью путям, отыскивая знакомое выхолощенное эхо. Но камень оставался камнем, лишь в самой его глубине еще звучала беззвучным плачем чья-то тоска по ставшему таким далеким небу. Чья боль оказалась столь велика, что застыла на обороты оборотов?

— За мертвыми землями мы найдем способных укрощать ветры и роднить их с камнями? — Рихшиз кутался в тени, их острые крючья скользили по камням и жадно цеплялись за всполохи зелени.

— Эхо слишком давнее для мыслей. Но не для памяти, — зелень выскользнула из хватки теней. — Взгляну, во что превратила землю небесная вода.

Серо-зеленое не успело истаять, как за ним тягучим шлейфом легли черно-белые мозаики. Паутинки и тени застыли, разделенные каменным эхом.

— Разделение… оправдано? — тень замерла в призрачной хватке паутинок, но ее край шел рябью, готовый разорвать их шелестом лезвий.

— У ди’гайдар свои тропы, — паутинки исчезли. Фейрадхаан стянула ближе клочья силы: на такт ей показалось, что она вновь не чувствует притяжения ни одного сердца. Будто лишилась имени в третий раз. Но тонкая стальная нить еще тянулась вдаль сквозь лежащий тяжестью на плечах мертвый и вязкий от запаха небесной воды воздух. — Кэль — это Кэль. — Медленно и неохотно тени тоже свернулись клубком, окутывая своего хозяина густой пеленой. — Ты запомнишь. Или нет. — Густота теней на такт вспыхнула, но искра тут же растворилась в глубине. И все же для Вельде на тени Рихшиза слишком часто танцевала рябь.

— Сплету сеть, — тени рассыпались, но от очертаной белыми колоннами границы не удалялись. Пусть мастерами ловушек считались Шангард, но плести на востоке их умели все.

Фейрадхаан вернулась в глубину колонн к еще не истаявшим серо-зеленым пылинкам, прихваченным черно-белой мозаикой. Воли Денхерим хватит, чтобы сломать пространство, неважно, наполняют его живые или мертвые осколки. Но в этой не имеющей лица реальности лучше прокладывать тропы к чему-то достаточно зримому. Призрачные паутинки оплели стальные нити, отсчитывая такты бьющегося где-то вдалеке сосредоточия.

Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля)

Поющие зеленью и пыльным до серости серебром сердца часто звали застывшими и ставили по другую сторону доски от переменчивых сердец Севера. Но так считали только никогда не касавшиеся их. Застывшее Сердце на просторе Исайн’Чол было только одно, и тонуло оно в глубине песков Юга, а не билось среди пустошей Западной равнины. Зелень и серебро — мимолетнее крупинок мозаик, такие же неуловимые, как истекающие между пальцев мгновения. Поймать хотя бы одно, задержать в ладони, обратить вспять — это не имело ничего общего с неподвижностью. И в мертвых землях Раэхнаарр ощущал их жесткую статичность и пустоту так же сильно, как Кацат литой камень вместо привычных быстрых мозаик. Серебро текло здесь только вперед с неумолимостью отсчитывающей обороты Фаэн. Ни одного лишнего мига. Только здесь и сейчас. Слишком заманчивые правила, чтобы Раэхнаарр отказался сыграть. Пусть движение фигурок по доске никогда его не привлекало. Но их слишком часто переставлял Кацат, а теперь среди мозаик танцевали паутинки, и фигурок вокруг оказалось много больше, чем он рассчитывал. Раэхнаарр и почувствовать не успел, когда мир вокруг двинулся в такт расчерченным клеткам. Было ли это поводом сойти с доски?