— Даэ Денхерим, даэ Кэль, — третьего имени Рихшиз не знал, а нащупанный прежде чем мир перевернулся отпечаток тени дразнил смутно знакомым послевкусием, похожий на все сразу и ни на что одновременно. Так иногда ощущались айтари. Но их тени никогда не расходились когтями и хищными жалами.
— Даэ Вельд. В теневых тропах теперь настолько нет ясности? — в бесцветном голосе Кэль совсем не ощущалось силы, будто вся она была сосредоточена где-то еще, но Рихшиз отчетливо чувствовал скользящие по хребту призрачные коготки. Они стекали с серых лезвий, преломлялись в зеленых искрах и вонзались иглами, будто защитных оболочек не существовало.
— Ясности хватает, — перед глазами вновь клубились тени, в них вспыхивали, но тут же тонули образы. Рихшиз пытался думать только о черноте, но призрачные касания одно за другим срывали с них смутное эхо, обрывки воспоминаний текли вверх по когтям и лезвиям. Даже тени не были столь бесцеремонны. Будто его выбросили в тень с обнаженным сосредоточием.
— Взгляд манш’рин Вельд простерт так далеко. Что же он надеется различить за горизонтом? — призрачное касание разом обрело остроту, обоняния коснулся наполненный холодной вязкостью теней запах крови. На такт Рихшиз задохнулся в нем, пульс гулко ударил где-то в глубине, и все закончилось. Земля под пальцами больше не дрожала, а три всадника, сблизив ящеров так, что их тени слились в одну, пересекли то, что еще оборот назад было Завесой.
На такт мир выцвел и вновь налился жизнью. Ящеры оскалили короткие клыки и угрожающе зашипели, когда Рихшиз вышел из тени перед их мордами.
— У нас одна дорога. — Воля манш’рин будет исполнена. Скрыто или явно — не так уж важно. Время вытянулось серебряной цепью. Тени смешивались, сливались в одну и расходились, щетинились длинными иглами и разлетались мельчайшими клочками, пока не исчезли разом, вытянувшись длинной осью за спины ящеров. Призрачные паутинки слились с черно-белой мозаикой, освободившийся ящер шагнул вперед. Рихшиз не стал ждать, когда тот опустится на колени, просочился между тенями поводьев и устроился в подходящем скорее для айтари седле.
Месяц Ато, 529 г.п. Коадая, Мертвые земли (равнина Сиааля)
Широкие лапы ящеров оставляли следы в сухой земле, вокруг них кружились маленькие пыльные смерчи, оседающие желтовато-красными разводами на полах плащей. О’даэ говорил, что мир за Завесой иной, но вокруг тянулась пустошь, ничем не отличающаяся от простирающейся между землями Евгэр и Леконт. Только туманы Вельда казались теперь иллюзорнее преломляющихся на волнах в гранях Завесы миражей, что рождались из сплетения лучей спускающегося Фира и поднимающейся ему навстречуФаэн. Рихшиз рассматривал их — еще до того, как поднялся на Тысячу Шагов и обрел имя — отчетливо видимые с дальних берегов Шуама, миражи складывались в непривычные контуры домов и башен, текли причудливыми улицами и прорастали охапками незнакомых растений или контурами чужих берегов. Но даже самое быстроходное судно не могло достигнуть их: стоило приблизиться, как те размывались, теряли плотность и превращались в игру бликов на темной воде Бесконечного моря.
— Твое ожидание было долгим. О чем поют тени на той стороне? — быстрое касание паутинок разорвало марево, в котором Рихшиз неосознанно тянулся вслед за удлиняющимися тенями к шелесту песка и пустынным миражам, сменившим шелест волн и иллюзии вод. Вельд молчал.
— Я не спрашивал, — Рихшиз успокоил закружившиеся вокруг тени, их хищные коготки вгрызались в паутинки, стараясь поглотить эфемерные капли энергии, но цепляли лишь пустоту, будто отделенные недоступной восприятию прозрачной завесой.
— Тебе не любопытно? — паутинки скользили между тенями, Рихшиз отсчитывал такты собственного сосредоточия, но, когда тени почти разлетелись сотней зазубренных игл, паутинки истаяли, смахнутые ленивым взмахом серого лезвия.
— Тогда спроси их сейчас, — в густоте зеленых отсветов тени гасли, но Рихшиз все равно видел, как паутинки теперь блуждают между ними, уже не касаясь его теней. Он не обещал повиноваться Кэль. Но о’даэ хотел знать. Биение сосредоточия выравнялось, и Рихшиз привычно стек к самой границе тени, ощущая как мир теряет терзающие зрение краски, обретая взамен холодную бесконечную глубину. Тень мазнула по пальцам тихим шелестом, чтобы через такт накрыть густой приливной волной. Касание удушало. Рихшиз рванулся вверх, стряхивая слишком густую и вязкую тень. Ни один Вельде не оставался на свету дольше, чем необходимо, чтобы скользнуть в иную тень. Но по эту сторону Завесы придется довольствоваться светом.
— Эта тень не годится для танцев, — он качнул головой, прогоняя тянущееся вдоль хребта ощущение осклизлого касания. — Слишком вязкая.
— Как и пространство. Эта мозаика словно не знает, что может двигаться, — Денхерим горбился в седле, а складки белоснежного плаща покрывала бурая дорожная пыль.
— Застывшие земли. И мертвые, — та, чьего имени Рихшиз так и не узнал, собрала в ладонь и растерла пальцами крупицы почвы. — Здесь не бьется ни одно Сердце.
Земли без Сердца? Тусклый, вымороченный образ бесцветного пространства, лишенного дуновения жизни, казался диким настолько, что сознание Рихшиза отказывалось верить чувствам. Он снова и снова касался тени, звал, пытаясь уловить отклик, но натыкался на равнодушную пустоту. Эта земля не знала касаний, не отзывалась ни на чей зов. Что о’даэ хотел отыскать здесь? Вокруг вновь заметались паутинки, и Рихшиз торопливо стянул еще подвластные ему тени ближе, укрывая и смиряя слишком громко звучащие мысли.
— Завеса укрывала Исайн’Чол от пустоты? — Тень взволновалась, сжимаясь и дробясь, когда пространство вокруг дрогнуло. Землю рассекла трещина, пучки травы застыли, подставив лучам поднимающейся Фаэн корни вместо стеблей. Один такт — и искажение стерлось. Мертвое неизменно. — Или от того, что прячется за ней?
И может ли мертвое поглотить живое? Ближе всего к границам Завесы на юге бились Сердца Эшсар и Коэнт, с востока — Ан’ашар, Феримед и Вельд. Возможно, теперь Вельду повезло тонуть в песках вместо волн. Самым дальним Источником севера считался Альяд, но о северянах ничего нельзя знать наверняка. Но всех их от Завесы отделяли воды Бесконечного моря, и только с запада Сердца Леконт и Евгэр бились у самой Завесы. И все же их кровь так и не пересекла границу мертвых земель.
— Евгэр не дотягиваются даже до Фла, — паутинки вновь мазнули по кромкам теней, ловя затухающий под ними образ. — А Леконт… — паутинки рассыпались искрами и свернулись тугим клубком. Рихшиз кивнул: слова от эйтеа не услышал даже о’даэ Вельд.
Пустошь тянулась и тянулась, по удлинявшимся теням Рихшиз чувствовал медленное движение Фаэн над ними, но тени ничего не говорили о глубине, не менялись, делясь отзвуками касавшихся их энергий. Значило ли это, что пространство вокруг не меняется? Рихшиз не видел Северного Круга, но слышал, что такие игры любили Альяд. Но Кэль не спрашивал Денхерим о расстояниях и петлях. Означало ли это уверенность?
— Воздух меняется, — паутинки так и не шевельнулись. Их хозяйка застыла, вытянувшись вперед над головой ящера, широкие ноздри трепетали, ловя оттенки запахов, а между губ то и дело мелькал острый кончик языка. Рихшиз видел этот жест у южан: они единственные полагались на обоняние больше, чем на эхо энергий. Но ни одно южное Сердце не цвело паутинками, а отбрасываемая тень так густо сплеталась с зеленью и мозаикой, что теряла собственный оттенок. Какое же Сердце пело для нее?
— Густеет, — Денхерим запрокинул голову, подставляя искрящемуся свету Фаэн испещренное черными прожилками лицо. Тени доносили эхо тревожной пульсации, волной расходящейся от закутанной в белое фигуры. Пространство дрожало.
Слуха коснулся далекий раскатистый звук. Порой гроз в Исайн’Чол считался Наугха, но и в третьем цикле они сотрясали небо. Тени, до того щедро источаемые Фаэн, поблекли, но будто заполнили все вокруг, заливая реальность едва уловимой дымкой серости. Рихшиз тоже посмотрел вверх: тревожный свет Фаэн померк, скрытый странной беловато-серой массой, которую вдруг разорвала слепящая вспышка, сопровождаемая раскатом. Рихшиз зажмурился: в любом другом месте пляшущие под веками пятна не стали бы помехой, но в этих землях голос теней звучал так слабо, что приходилось полагаться и на глаза.
