Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, окрестности Хоэгэрце

Диаман считался большим гарнизоном: в нем пересекалось четыре туннельных пути. Один, давным-давно заблокированный, вел к Падающему Сердцу Глассиар. Скорее всего именно через него Северный Круг раз за разом атаковал Диаман. Еще одна дорога вела к Т’Зих’Зир — пограничному гарнизону Трайд, но теперь туннель странно искажался и сплетался с ведущим в Трайд, а голодный шепот теней ощущался даже на поверхности. Даже их нужда не была настолько велика, чтобы связываться с Опустошенным Сердцем. Проще было сразу отправиться к Айз’к Со или остаться в Диамане. Четвертая дорога вела на запад к Сердцу Эха Элехе.

— Элехе оставили Хоэгэрце, — Раэхнаарр чувствовал, как серебристые петли разомкнулись, оставляя Диаман без силы Источника, видел прочерченную кровавой взвесью карту и новые искаженные границы, но ощущать пустоту там, где оборот Астар назад билось сильнейшее из Сердец Нум’Шар, слишком даже для читающего мир через зелень и серебро мгновений.

— Но их Эхо еще не погасло, — призрачные паутинки тянулись на север, истончались и таяли, будто пытались поймать прячущуюся между отголосками серебра и зелени пустоту. — Нет смысла думать о Сердцах. Хватит и того, что нам не нужно спрашивать Элехе о разрешении. Чи или Эшиз?

— Чи. — Эшиз принадлежал — должен был принадлежать — Тсоруд, а приближаться к ртутным каплям и тискам молний Раэхнаарр не собирался. Не сейчас, когда у Ртутного Сердца уже билось сосредоточие Аншарлант. И не с последним осколком Зеркального Денхерима на плечах. Серое и зеленое сгустилось, плотнее окутывая тусклую черно-белую мозаику. Призрачные паутинки тут же откликнулись, ослабляя его хватку. Сотрясающая Денхерим буря не доставала так далеко на запад, но каждое касание все равно рождало рябь и поднимало на поверхность чернильную взвесь. На долгий такт еще там, внизу, на застывшей между Диаманом и Хоэгэрце платформе, ему показалось, что паутинок может не хватить, чтобы заполнить вновь раскрывшуюся зеркальную пустоту. Никогда его любопытство не стоило так дорого. Хватка серого и зеленого ослабла, превращаясь в тонкую паутину, сила плыла по проложенным для нее призрачной ладонью каналам, окутывала, но не давила, позволяя черно-белым сегментам раскрываться одному за другим. Так долго, как будет необходимо. Даже если потребуется остановить все время мира.

— Слишком близко к Северному Кругу, — призрачные паутинки проскользнули между серыми и зелеными нитями, отыскивая фрагменты сплетающих их мыслей, где за осыпающимися и ткущимися заново башнями Чи стелилась неровная дорога к вросшим в пустоши стенам Фла. Гарнизон Евгэр стоял полузаброшенным все обороты, что помнил Раэхнаарр. Завеса хранила западную границу Исайн’Чол надежнее всех гарнизонов. В них давно перестали видеть хоть какой-нибудь смысл. Возможно, этому суждено измениться. Но сейчас, когда между когтями Северного Круга и Исайн’Чол остались только Чи и Диаман, а крылья Источников то сталкивались перьями, то вовсе не достигали друг друга, зияя пустотами глубже каверн Глассиар, взор короны не скоро дотянется до Фла.

У них будет время. Хотя бы на один ход. Паутинки растворились, оставив смутное видение прячущихся в туман золотых клеток на обломанной доске. Над головой вновь сомкнулись каменные своды туннеля.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, город Ос

Д’ёомерове слышал шелест. Воздух слоился, сыпался сухими чешуйками, вился, оплетая стены и башни Ос. Циклы и циклы крылья Танцующего смыкались вокруг бездонных вод озера Фаэн, дарили дыхание всем гнездам Ос’шар. Кэль никогда не хватило бы крови заполнить весь Ос’шар, но слово Велимира обещало открыть сердце Танцующего каждому, кто придет под его сень. Так было. Д’ёомерове не слышал, чтобы Велимир хоть на гран отступал от сказанных слов. Коадай не был Велимиром. Д’ёомерове опустил веки и шелест сомкнулся вокруг него. Шелест изменился, и Д’ёомерове выпустил его на свободу. Обжигающе острые тяжи цепей взвились вокруг, но шелест лишь сыпался на них невесомыми радужными чешуйками.

— Ро’харан, — он не размыкал губ, но слово звенело глубокой свинцовой тяжестью, отдавалось глухой чернотой пустоты разомкнутых линий.

— Танцующий не отказывается от своего слова, — цепи смыкались змеиными кольцами, топорщились шипами, но не смели потревожить шелестящее касание хрупких чешуек, лишь глубже вгрызались в собственную кровь и кости, безжалостно добираясь до звенящего в болезненном напряжении сосредоточия.

— Поэтому Хар’харан больше не гнездо Ос’шар? — шипов стало так много, что Д’ёомерове уже видел в случившемся-неслучившемся, как они пронзили сами себя насквозь. — Но ему повезло, что манш’рин Фэльч умеет управляться со своим Источником.

— Ро’харан останется в Ос’шар, — голос Коадая звучал хрупким лопающимся от жара стеклом. Ни один из осколков не выплеснулся наружу.

— У Ро’харан есть время до восхода Астар, — чешуйки стянулись, сплелись мутной непроглядной пеленой, — мы запомнили, как разбилось Двуединое сердце. Но не ждали, что вы захотите расколоть весь Исайн’Чол, — Д’ёомерове отступил, растворяясь в медленном вращении стен, и замер, будто завис на кромке последней из ломких ступенек. — Я знаю, Ос почти касается Айз’к Со, но все же не потеряй и его.

Цепи взорвались кровавыми брызгами.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, башня Краэтт

Д’ёомерове смотрел в матовую черноту вод Фаэн. Платформа скользила вперед, не тревожа чернильную гладь, к не отбрасывающему тени шпилю Краэтт. Д’ёомерове не угадывал, о чем сегодня думала башня. Разум его все еще блуждал между стеклянных лабиринтов и бесконечных лестниц Ос. Едва обретшей разум крови Источники казались нерушимыми. Гайтари обрести разум не помогали и бессчетные обороты Фаэн. Д’ёомерове знал: нет ничего хрупче сердец Исайн’Чол. Связывающие их нити танцевали паутинками, натягивались, рвались, связывались заново узелками и изломами. Гайтари не старались удержать их, слишком занятые омутами собственных игр. Айтари смогли бы лучше. Д’ёомерове протянул руку, остановив касание у самой грани черных вод. Гулкая, густая влажная чернота тут же заструилась холодным шепотом, пробралась сквозь всю эфемерность чешуек и плоти, вцепилась в хрупкие нити сосредоточия. Д’ёомерове медленно отвел ладонь и отступил на самую середину платформы. Коснуться короны — больше, чем позволить водам Фаэн поглотить себя. Не то, что выберет любой из айтари.

Д’ёомерове не сомневался: Коадай сам растворится в спиралях Танцующего, но еще до восхода Фир его крыло укроет Ро’харан. А если нет, то у Кэль найдется иная кровь. Будет ли этого достаточно?

— Д’ёомерове, — Льетами стояла на ступенях Краэтт, и башня за ее спиной казалась выше и призрачней любой из восточных вершин. Он скользнул сквозь Льетами, расколовшись и собравшись сотней бело-черных мозаик, и коснулся помнящей еще драконов стены. Пальцы его легко погрузились в камень, который словно и не помнил, что значит быть камнем. Будто не стоял сотни раз под сотней пламеней, родившись только сегодня из света лун и капель поднимающейся над озером росы.

— Не только, — вокруг Льетами танцевали серебристые нити, а Краэтт кружилась вокруг них, пока стены не сомкнулись верхней площадкой центрального зала. Д’ёомерове знал каждый кусок сотканной мозаики, изменчивой настолько, что ничего не стоило выучить ее наизусть. Мозаика осыпалась разноцветной пылью, вращались круги и оси поворотного механизма, отсчитывая такты за тактами, а над ними все отчетливее проступал новый силуэт. Дракон возносящийся.

Месяц Зарам, 529 г. п. Коадая, город Ос