— Поговорим о Л’еэ’с’со’адаэс’се’есее? — один такт, и тень Индигарды исчезла, сметенная вихрем песка. Яростный вой пропахшей медью крови взлетел, сметая стены и преграды, раскрылся, обращая пылью потянувшиеся к нему зеленоватые цепи Евгэр, и застыл оскаленным стеклянным цветком. По искрящимся в лучах Фаэн граням медленно стекали чернильно-пряные капли крови.

Между искрящимися гранями собиралась темнота, тени медленно стягивали раны, плелись паутиной, с холодным шипением вбирали в себя жар песков. Индигарда ждала. От Фла до Расколотого Сердца Феримед не больше переходов, чем до застывшей ярости Эшсар. Лиадаре не хватит песков, чтобы насытить ее тени.

— Даже айтари не ищут слова сотню оборотов, — отяжелевшие песчинки тонули в темных водах. Шелестели сучащиеся между пальцев звенья увенчанной короткой косой цепи. Лиадара скользила сужающейся спиралью, и каждый шаг ложился между узкими лентами теней.

— Сотню оборотов назад в Исайн’Чол было шестнадцать манш’рин, — еще одна тень распалась от касания налитого багровым лезвия и соткалась заново. Лиадара замерла. Она чуть покачивалась, и контуры ее доспеха рассыпались кровавой пылью. Цепь не дрогнула, но вихрь поднявшихся змеиными кольцами песчинок не оставил и крупинки теней.

— Ты ничего не знаешь о Л’еэ’с’со’адаэс’се’есее, — Лиадара качнула головой, будто сбрасывая наваждение. Песчинки потянулись к ней, смыкаясь забралом тяжелой маски. Вокруг с шелестом осыпались стеклянные грани, стирая последние отголоски раскаленного присутствия.

Молчание Юга звучало одним тактом с Западом.

Индигарда открыла глаза. Медленный ток ее крови ускорился, вспарывая сковавший ее лед. Свет трех таанских лун расчертил по камням тени, замершие, но готовые в любой миг сорваться с места. Индигарда стянула их ближе, кутаясь, как в широкий плащ, впитывая все, что они успели ощущить в яростных касаниях юга. Она была уверена, что угадала правильно. Леодас не уступал Раугаяну, и Застывший Источник сменил манш’рин в Перелом. Застывшая кровь Эшсар всегда воплощала месть. И все же Лиадара выбрала молчание. Пески таили больше, чем самая глубокая из ее теней.

Месяц Кшар, 529 г. п. Коадая, гарнизон Фла

Земли Фла — кость и стальные цепи, скрытые травяным шелестом бескрайней пустоши Евгэр. Податливая изменчивость, у которой невозможно отыграть и такта. Стеклянные песчинки Лиадары взмывали смерчем, кружились между трав, вгрызались в цепи и просыпались сквозь кость. Сталь Евгэр сыпалась прахом и ржавчиной под ее напором. Песок шелестел, окутывал бурей гарнизон от обломков башен до пролетов обрушившихся мостов, но пустошь молчала. Сердце Евгэр едва билось, и не было руки, способной взметнуть цепи, сдавить сталью и прорасти сквозь плоть костяными цветами, утопить песок в шелесте травяного моря и окрасить алым серебряные стебли. Песчаная буря летела вперед, заносила густым пряным запахом улицы и переходы, осыпалась и с бессильной яростью грызла саму себя. Цепи молчали. Знамя Евгэр рухнуло, и не родилась еще рука, способная подхватить его. Останься пустошь ближе к Застывшему Источнику — на западе стало бы на одно сердце меньше. Но падение Завесы смело Сердце Эшсар на восток, отделив его от пустынь соленой водой и шелестом волн. У Леконт едва хватало сил, чтобы удержать собственное Сердце, а Элехе и Тсоруд терзали друг друга, отвоевывая каждую крупинку изменившегося мира. Возможно, этой передышки хватит, чтобы из ржавчины вновь родилась сталь.

Песчинки дрогнули и сменили ритм, неся холодно-колкий аромат крови, с едва ощутимым пряно-стеклянным привкусом. С лица Лиадары осыпалась скрывающая его маска, и она жадно втянула воздух, отметая пропахшие угасанием ароматы Фла. Призрачные паутинки со стеклянным отблеском кружились совсем рядом, вились и расцветали сквозь густую зеркальную черноту, насквозь пропахшую тяжелой гнилью и разложением. Буря стихла. Песчинки собирались одна к другой, тянулись зубьями и лезвиями, следовали извивами переходов и травяным шелестом за дразнящим обоняние запахом. Лиадара не чувствовала его так много оборотов, что он почти стерся из ее памяти. А сейчас возник снова. Поэтому ли Индигарда заговорила о Леодасе? Но она не знала. Никто не мог знать оставшегося между Застывшим Источником и Облачным Фортом. Индигарда думала о Раугаяне и Леодасе. Но Застывшее Сердце никогда не билось только в руках Леодаса. Их было двое, единых в общей кипящей крови, и стеклянные лепестки прорастали сквозь них, как обороты назад цвели для Форгасра и Кестхан.

Лиадара заставила песчинки отхлынуть, собрала их тяжелой зернистой броней и шелестящим шлейфом плаща. Евгэр сочли, что им не нужны советы, чтобы распоряжаться кровью, и кровь Евгэр больше не способна дать их Сердцу манш’рин. Эшсарская двуглавая змея отделалась зияющей раной и словом Лиадары. Застывший Источник и краем не коснется крови, оплаченной жизнью Леодаса, и тогда кровь будет жить. Так обещал Облачный Форт.

Песчинки сплелись коконом, оставив на поверхности яростный шепот, вечно алкающий крови и бурь. В его сердце стеклянными кристаллами вспыхивали и гасли мысли, тут же растворяясь в песчаном шелесте. Лиадара не знала, о чем думал Коадай, решившись обрушить Зеркальный Источник, но если Облачный Форт говорит голосом Стражей Крови — от крови Денхерим ему придется отступить, пока участь Евгэр не стала участью Кэль. Коадай слишком давно ходил по грани гнева Стражей Крови.

Месяц Кшар, 529 г. п. Коадая, порт Эшс

Туннельного пути между Фла и Эшсом не существовало и в лучшие времена. Можно было пройти туннелем через Тсоруд и Димо, но этот путь отклонялся слишком далеко на восток, а Лиадара предпочитала пески и пустоши давящей тяжести подземья. Ездовой ящер ускорился, чувствуя раскаленное дыхание песков, более привычное ему, чем травяной шелест пустоши. Тяжелый повод был небрежно намотан на переднюю луку седла, и ящер ощущал достаточно свободы для охоты на потревоженную песчаную живность. Гибкое тело ловко переползало с бархана на бархан, не тревожа наездника. Лиадара одну за другой вставляла в приемник наруча гибкие светло-серые пластинки, и они окрашивались узорами, превращая неясный шепот ее крови в четкие образы.

Вокруг холодного, втягивающего в себя весь жар пустыни, камня шелест песка сменился волнующимся разнотравьем. Лиадара еще раз коснулась пластинки, ловя смутный образ заносимых песком трав, и покачала головой: Застывшему Сердцу не было смысла тянуться так далеко на север ради одной Черной Башни. Они больше не держали Завесу. Другая пластинка откликнулась мерным песчаным шелестом вместо вздымающейся в небеса бури. Димо, самый большой из пустынных гарнизонов, выдержал бурю. А Воющей Башне не повезло. Под пальцами Лиадары истончался образ высокой изломанной башни. Между Димо и Фэльч не осталось ничего, кроме песка. Пластинка хрупнула, просыпаясь сквозь пальцы серой пылью. Сквозь нее проступал далекий стеклянный перезвон, дробящийся голосами, но Лиадара отбросила его, не желая слушать недовольный шепот островов, ставших прибежищем Застывшего Сердца вместо привычных песков. Эйтеа Эшсар любили уединение, но не им спорить с волей Сердца.

Последняя пластинка дрожала и рассыпалась в пальцах горьковато-пряным нетерпением и дразнила обоняние морской солью и едва уловимым незнакомым ароматом. Приди и узнай. Лиадара дернула повод, и ящер потек вперед, подгоняемый поднимающимся фронтом песчаной бури.

Воздух Эшса пестрел солоноватым привкусом крови. Тяжелые волны накатывали на берег, сталкивались с песками, замирали в стеклянных гранях Застывшего Источника, расходились и возращались бессчетное количество оборотов. Пока в один такт между ними не пробежала все расширяющаяся трещина. Застывший схлопывал лепестки, втягивался сам в себя, и вокруг него один за другим лопались стеклянные стебли. Лиадара чувствовала каждый из них, будто выдираемый с костями и мясом из собственного тела. Когда все закончилось, венчик Застывшего едва охватывал острова. Вокруг Димо вертелись кости и цепи Евгэр, а весь Эшс застыл в абсолютной сухой тишине. Никогда Лиадаре не приходилось заставлять Застывший размыкать лепестки. И никогда путь до Эшса не был настолько длинен.