Лиадара шла через Эшс и чувствовала, как он отзывается привычной пульсацией: не такой сильной, местами изорванной, но песками вновь пахло так же сильно, как морем. Ящер тихо заворчал, прикрывая морду от соленых брызг, и Лиадара спешилась, подходя к самому краю пристани. Море окружало ее: песчаное, соленое, оно вращалось тяжелыми волнами, взмывало вверх и рассыпалось стеклянной пылью. Она стояла близко, но грань между стеклом и солью принадлежала Коэрве.

— У волн больше нет края, — Коэрве смотрел вдаль застывшей чернотой зрачков, лишь по самому ободу тронутых лунным светом. Кровь ее крови, в чьих жилах шелест стекла звучал отчетливей, чем в любом другом, звавшемся Эшсар. Но, когда Коэрве смотрел в море, Лиадара слышала только пенье бесконечных дорог. Эшсар редко делились кровью с другими арон, и еще реже те соглашались принимать ее: одной крупинки хватило, чтобы кровь Эшсар цвела даже сквозь серые кольца Элехе. Петли Альяд должны были раствориться в песках и стекле. Но волны бежали вперед и возвращались назад, а их пена стекала с пальцев Коэрве снежинками Обеграна Альяд. Лиадара помнила, как снежные петли исчезали в опорах Черных Башен и рассыпались едва коснувшись безмолвного полотна Завесы. Она не была ни стеклом, ни камнем — ничем из того, что может стать дорогой. Но Обегран видел иначе. Иногда Лиадара гадала, как одно Сердце могло петь заковавшему себя в Северный Круг Исилару и Обеграну, для которого клеткой оказался весь простор Исайн’Чол. Обеграну не хватило терпения Эшсар дождаться, пока у моря снова не будет края. Иногда Лиадаре казалось, что зов петель и дорог в крови Коэрве вот-вот окажется сильнее песка и стекла. Она слушала ускользающее пение волн и думала, что в мире без Завесы может быть смысл.

— Что принесли волны?

Коэрве сорвался к кораблям, едва утихло изменяющее мир эхо. Она не ждала его раньше, чем ветра Ато принесут корабли обратно. Но багровая Астар едва завершила второй в этом цикле оборот, а над Эшсом голос моря уже звучал отчетливее песков. Лиадара чувствовала снующие вокруг корабля Коэрве стеклянные искры, менявшие снасти и такелаж. Могли ли бури Кшар приблизиться к тем, что приносил Ато?

— Каким был мир до Завесы? — соленые брызги застывали росой на стеклянных лепестках, стекали по ним, расцвечивая привычную россыпь запахов новыми дразнящими ароматами: стальными, пряными, совсем незнакомыми. Они растворялись в крови, не вызывая отклика, но будто задевали что-то много глубже, тревожили толщи песка у корней Застывшего Сердца. У Эшсар не было тех, кто помнил так далеко. Эйтеа М’эсе’диэссеа видела мир уже укрытый Завесой, а айзарон Гоэр’агассе никогда не волновало то, что творится за пределами стеклянных лепестков Застывшего Сердца. Коэрве знал это, и его волны уже неслись вперед, тая в туманной дымке горизонта, но он все еще стоял здесь, на самой кромке между песком и морем. Застывшее стекло прорастало сквозь кровь, тянулось бесконечными стеблями и лепестками и билось, крепко сжатое в руках Лиадары.

— Хочешь спросить эйтеа Коэнт? — стеклянные цепи танцевали между пальцев, и Лиадара медленно выпускала их, звено за звеном, чтобы спустя такт натянуть до предела, вонзить в плоть и прорастить окровавленными шипами.

— Если будет воля манш’рин, — соль рассыпалась песком и стеклянными искрами, собиралась кристаллами шипов и растворялась между пальцев. Обороты и обороты назад кристаллы почти прорвали цепи. Но песок под толщей волн оставался песком, а Застывшее Сердце билось в руках Лиадары.

— Эйтеа Коэнт не пожелал говорить даже со Стражами Крови, — шипы сыпались песком, растворялись в пятнающих пристань пряных брызгах и прорастали тончайшими лепестками. Запах дразнил обоняние, сплетался с другим, и Лиадара медлила, ловя кончиками пальцев танцующую по лепесткам мысль. Тень померещившегося ощущения.

— Но с ним говорил Облачный Форт. И Облачный Форт стережет во Фла последнюю кровь Денхерима, — стеклянная бусина сорвалась с тонкого лепестка и рухнула в бушующие волны, сверкая искристым сплетением паутинок. Лиадара перебирала их, вновь ощущая, как стекло скребется по черным застывшим кромкам, и все отчетливее ощущала неправильность. Паутинка дробилась, переливалась и пела, но звучал ли в ней голос Облачного Форта?

Острые кристаллы осыпались крошкой, оставляя солоноватый привкус, и смешались с мерным рокотом волн. Сила, на мгновение сковавшая море раскаленным стеклом, уходила: не исчезала, но отдалялась, отделенная все расширяющейся полоской воды. Коэрве предпочитал мешать кровь с морем и как можно реже позволять ей вновь становиться стеклом и песчинками. Но иногда выбора не оставалось. Лиадара ненавидела, когда хоть что-то ускользало из ее рук. Но ее когти так часто пронзали пустоту, что с каждым разом их хватка усиливалась. Возможно, когда-нибудь она станет… нестерпимой. И исчезнет. Коэрве никогда не позволял этой мысли покидать море.

Он позволил волнам унести и другие мысли, но пальцы холодила хрупкая стеклянная бусина, и со дна одна за другой поднимались песчинки, прорастали сквозь кровь шипами и лезвиями, и Коэрве помнил. Ол’лээ’ге’гха’алатао’рэ. Такое имя он выбрал.

Застывшее Сердце волновалось, и от его голоса звенело море. Достаточно, чтобы смену оборотов Коэрве встретил на берегу. Застывшее Сердце раскололось и собралось заново, и Коэрве видел, как Лиадара чертит по песку кровавые дорожки, а из ее жил исходят на волю стеклянные цветы. Лиадара рвалась к скрытому лепестками Застывшего Сердца, и Коэрве не мог не следовать за ней. Пусть они оба и чувствовали: у эшсарской змеи осталась только одна голова.

Никто, кроме манш’рин, не спускался так глубоко к корням Застывшего Источника. Коэрве не был манш’рин, но шел сквозь вязкий стеклянный лабиринт, полный неистаившего эха давным-давно исчезнувших отражений. Была ли причина в Лиадаре или хватило неясного зова, бившегося в стеклянные стены?

За стеклом бились живые искры. Острая, крошащаяся стеклянными осколками пламени, и хрупкая, как застигнутый ветром песчаный цветок. Лиадара еще размышляла. Коэрве чувствовал, как медленно и неотвратимо поднимается за ее спиной песчаная буря, как песчинки сливаются одна с другой, расцветая прозрачными лезвиями, готовыми вот-вот наполниться цветом и солью. Искорки тоже чувствовали. Они сливались друг с другом, то огрызаясь вспышкой, то растворяясь в окружающих их сплетениях Застывшего Сердца. Лезвие обрушилось вниз. Расцвел крохотный огонек, и сознание накрыло зовом, пробрало до самого сосредоточия крохотными коготками, запело в крови, выкристаллизовывая сущность до простейшего из действий. Лезвие остановилось, увязнув в густых волнах и рокоте моря. Кровь пела крови, и на стеклянных гранях Застывшего Сердца расцветало новое имя. Ол’лээ’ге’гха’алатао’рэ. Алатэ. Искры, поющие лезвиям. Имя, которого больше не существовало.

Коэрве показал Алатэ море и научил различать переменчивость волн. Лиадара не хотела видеть среди лепестков Застывшего Сердца и тень погубившей Леодаса крови, а Коэрве не собирался покидать море. Но кровь зовет кровь, и кровь не может не отозваться. Достаточно ли тогда было просто не возвращаться?

Виснера Альсе’Схолах редко покидала Облачный Форт, но в Эшс она прибыла во плоти. Стянула невесомыми паутинками и блуждающими облаками до звучащего за гранью слышимости треска стекла. Виснера пришла за кровью Леодаса. За его Алатэ. Будь у него хотя бы такт… Но прежде чем Коэрве успел скрыть острые искры за песчаными цветами, они соткались пламенными паутинками и невесомой призрачной пылью, потянулись навстречу серебру и тающим лунным дорожкам.

— Алатэ!

— Путь ашали — в Облачном Форте, — две паутинки сплетались, и Коэрве почти не верил, что всего такт назад одной из них не существовало. — Или Эшсар нужно еще слово?

— Эшсар помнят, — от треска стекла застывала бегущая по жилам кровь. Лепестки Застывшего Сердца сомкнулись, в миг расцветая острыми лезвиями. Обрыв. Эта нить не принадлежала Коэрве, но он так много раз вел ее сквозь лепестки, что чувствовал разрыв каждой крупинкой крови. Так же ясно, как натянувшееся в позвоночнике и сдававшее горло стекло, не позволяющее высвободить и волос силы. Искра должна была потухнуть. Но вместо вырванного с корнем стеклянного стебля тянулись призрачные паутинки.