— Ян’ашэ’ай’нэ, — пальцы Виснеры вплели в них холодные кости Облачного Форта и густую пелену высотных туманов.

Альсе’Схолах так и не узнала, что Леодас оставил Эшсар две искры.

Бусина в руках Коэрве хрупнула, рассыпаясь, и стеклянная пыль смешалась с морской водой. Лиадара прятала эту память глубже корней Застывшего. Почему в этот раз она позволила ему вспомнить?

Месяц Кшар, 529 г. п. Коадая, архипелаг Н’Хилт

Огненное Сердце Коэнт всегда билось в волнах, но сколько Коэрве помнил, море до самой Завесы пело в такт Застывшему Источнику. Ветры несли знамена со змеями до самой густой тени предгорий и лишь там уступали воды распахнутому оку Феримед и призрачным крыльям Вельда. Теперь скрываемые волнами пески отчетливо пахли медью.

Коэрве коснулся воды, разбирая упругие нити течений: стекло и медь, медь и стекло. Песчинки сталкивались, расходились и вонзались друг в друга. Покой южного моря был эфемернее пены на его волнах.

Корабль спустил паруса и развернулся, покачиваясь на самой кромке воды между песком и медью. Коэрве чувствовал, как набегающие с берега невесомые искры касаются его, отражаются эхом и возвращаются обратно. Коэрве ждал, одну за другой перебирая бусины, принесенные песками и ветром.

После падения Завесы быстрее, чем отравленные земли Денхерим, дейм покидали только земли Коэнт. Они наводнили даже лишенный тяжести Застывшего Сердца Эшс, отпечатывая в песчинках видение разлетающихся медных искр и голодно поющей бури. Манш’рин Коэнт пал, и медная кровь пропитала Н’Хилт до самых корней, сметенная поступью эйтеа. Коэрве не знал, что у Коэнт есть эйтеа, но М’эсе’диэссеа Эшсар помнила о том, кто был ди’гайдар Велимира Кэль. Он спал с тех пор, как Велимир оставил Исайн’Чол. Возможно, падение Завесы разбудило Винкорфа Коэнт. Возможно, дело было в чем-то ином. Над Н’Хилт плыл густой медный голос, и Коэрве казалось, что он не различает за ним песни Огненного Сердца. Мог ли манш’рин быть сильнее собственного Источника?

Медь расступилась, выстраивая в волнах узкую дорожку к скалистому берегу одного из островков Н’Хилт со вздымающим вверх зеркальные стены маяком.

— Эйтеа Коэнт, — Винкорф Коэнт ждал Коэрве на небольшой площадке и ловил взлетающие к ней соленые брызги.

— Эйтеа? — медь всколыхнулась, по ней пролетела быстрая шелестящая рябь и угасла прежде, чем Коэрве сумел уловить ее привкус, но разорвавшие песок и стекло медные лезвия он ощутил отчетливо. — Когда небо звенело силой, а нити сплетались новой судьбой, я вплел в них имя. В’’и’эн’коэр’фиэн’нэ. Другого не будет.

Коэрве подхватил кончиками пальцев тягучую пряную каплю, не позволяя ей коснуться зеркального камня. Пусть в мареве меди у стекла и песка не было шанса, но не стоило провоцировать Винкорфа больше, чем получалось само собой. Медь отхлынула, собираясь тусклыми пластинами доспеха, взметнулась зыбким маревом и истаяла до едва слышного шелеста.

— К’ёо’эн’тиа’энне говорила, что с этого маяка лучше всего видно море. Чем оно пахнет в этот оборот, Эшс’тимэ? — слова непривычно долго звучали густыми медными переливами, и Коэрве вслушивался в них, почти не улавливая таящиеся в глубине смутные образы. Эшс’тимэ? За незнакомым обращением угадывался привкус отраженной и разделенной множество раз крови. Эшс’тимэ. Дитя Эшсары. Он не слышал, чтобы даже эйтеа говорили так. Коэрве ответил тающим вдалеке эхом, зовом, так и не принесенным назад морской пеной. Но образ только скользнул по кромках медных лезвий, рассыпался отдельными песчинками. Он собрал его заново, облекая смутное эхо словами:

— Безграничностью.

Небо взорвалось медью. Густые потоки поднимались вверх, сплавлялись тонкими спицами и гибкими суставами, распались пылевой дымкой, замещая собой каждую крупицу воздуха. Коэрве никогда не слышал песни Огненного Сердца, а Застывший Источник тек корнями и плотью, лишь изредка поднимая густые песчаные бури. Дыхание Огненного Сердца заполняло небо. Кровь Коэрве застывала стеклом, защищаясь от царапающих касаний меди, но чем больше ее оседало на стеклянных лепестках, тем отчетливее Коэрве ощущал эхо. Не Сердце Коэнт, а В’’и’эн’коэр’фиэн’нэ задевал медными крыльями луны. Сердце звучало между ними едва уловимым шелестом. Коэрве чувствовал, где заканчивается море, слышал о ветре, истаивавшем за Черными Башнями, но никогда не спрашивал летунов, есть ли преграда для крыльев. Медь поднималась выше, чем решался любой из всадников. Если не считать Феримед. Ветры над их горами никогда не были теми же, что над остальной Исайн’Чол. Мог ли Винкорф Коэнт сложить крылья, потому что им не достало места под Завесой?

— Ты тревожил меня за этим? — медь осыпалась вниз. Не исчезла окончательно, лишь слилась с ветрами и воздухом, простираясь так далеко, что касалась раскаленных граней Застывшего Сердца.

Коэрве вплел в медь новые голоса, которыми говорило с ним море, пружинящее под ногами неживое тепло и запах, пустую холодную кровь и острые жалящие касания, разрывающие плоть, но не касающиеся скрепляющих ее нитей. Винкорф вслушивался, играл долгим эхом, и медь оплетала стекло, скреблась, рассыпая его песчинками и исчезала, так и не задев скрытых в глубине кристаллов:

— Покажи.

Медленно, приглушив стекло до едва уловимого рокота волн, Коэрве достал из паза черный кристальный стержень, покрытый инистой вязью. Она колола, затягивала и шелестела в висках далекой чужой песней. Он потянул за нее, будто снова сучил между пальцев звенья цепи, притягивая ближе добытое в море тело. Оно так и не начало таять, распадаясь отдельными нитями, но терзало обоняние множеством запахов, похожих на те, что иногда выбрасывали на побережье волны. Медь сплелась тонкой сетью, вонзилась иглами в мягкую плоть, выдавливая вязкие капли, так не похожие на полнящуюся искрами и глубиной кровь, с которой любили играть все арон Юга.

Сеть дрогнула, взорвалась бесчисленным множеством жалящих пылинок и обрушилась на Коэрве. Затрещало под напором стекло, а в сознании один за другим возникали образы. Коэрве чувствовал запах крови: чужой, незнакомый и удивительно близкий, видел возносящиеся башни и застывший хрусталем город, закрывался от вспышек энергии, слышал гудящие над головой крылья и шел, шел вперед, к пряному запаху крови и яростным крикам. Образы наслаивались друг на друга, дробились и тут же стирались, оставляя выворачивающую кости потребность идти, следовать, достать и… Острые грани стекла пронзили насквозь, расцвели пылающими цветами, и медь отхлынула. Коэрве вдохнул густой запах собственной крови.

— Оки’хэ’уфс’нерисад. Мы звали их так, — медь собралась плотным коконом вокруг Винкорфа, и воздух вновь стал ветром и морем. Он тек через Коэрве, и стекло растворяло последние отголоски меди в крови. Говорить с эйтеа никогда не было легким делом, но Винкорф Коэнт — не эйтеа. Ничего странного, что даже его кровь предпочла искать убежище в мертвых песках Эшса.

— У них были свои Сердца? — сознание еще пылало, то застывая стеклом, то рассыпаясь песчинками, но из множества образов Коэрве отчетливо уловил видение огней силы, что могли быть только Источниками.

— Они владели всеми Источниками от края мира до места, что В’’эе’л’’я’эее’миэр’рэ» назвал Айз’к Со, — медь снова коснулась стекла и тут же отхлынула, — но Сердец у них не было. Оки’хэ’уфс’нерисад не смели касаться, боясь ответного касания. Но они придумали, как заставить Источники служить себе.

Винкорф коснулся зеркальной стены маяка, и она дрогнула и поблекла, расходясь в стороны волнами. За стеной пылало Сердце: живое пламя, стиснутое цепями и ободами. Обветшалые и покрытые медной пылью, они тянулись к стенам, вплавлялись в них и переходили в гроздья покрытых незнакомыми символами кристаллов. Коэрве вжался спиной в камень. Стеклянная броня шла трещинами, а собственная кровь стремилась взорваться в жилах уже не цветами, а густой пылью. Не каждый даэ видел Сердце своего арон, если не становился манш’рин, и никто не мог рассказать, что видел чужое.