— Ты был там?

Тени молчали: не стягивались кольцами шангардских ловушек, не тянули бесконечным холодом Трайд или шелестом тысячи голосов Феримед. Они набивались взвесью в горло, царапались в крови… Для Вельда не бывает преград. Струились серые песчинки. Исчезали, возвращались заново, бесконечным циклом ожиданий и действий.

— За стенами Фла — пустота. Закончится она через один переход или дотянется до горизонта? — тень дрожала, текла переменчивыми волнами, будто море, оборотами омывающее тонущие теперь в песках утесы Вельда. Тень тянулась вдаль, но неизменно возвращалась назад. Манш’рин и Источники — едины, рискнуть манш’рин — все равно что рискнуть Сердцем всего арон. Ни одно любопытство не стоит так дорого.

— Не коснувшись горизонта — не угадать, — зелень оставалась, когда истаивали тени, а воля о’дае — достаточный аргумент для попытки. Как вышло, что она так тесно сплелась с любопытством Вельд? Между зелеными искрами вновь сновали паутинки, протягивая нити от клубящихся теней к высоким шпилям Айз’к Со.

— Ты пойдешь туда, — тени разорвались, и на ладонь Ахисара Вельде упали два продолговатых черных кристалла. Удрины. Сосредоточие энергии, что добывали где-то в Восточных горах. — И узнаешь. Но сможешь ли вернуться и рассказать? — Ладонь с зажатыми в ней удринами застыла над центром доски. На чью сторону упадет преимущество?

— Манш’рин ли Вельд так много думать о любопытстве Кэль? — зелень стягивалась узлами, разрасталась серыми цепями и щетинилась острием.

Тени разлетелись клочьями. Они дрожали, плясали по стенам, вздымались волнами, будто намеривались поглотить весь Фла без остатка. Ахисар Вельде смеялся. Один такт — и тени застыли неподвижностью. Кристаллы звонко ударились о старую доску.

— Мир откроется не только твоим глазам.

И тени, и силуэт Ахисара истончились, переставая существовать, и на их место вновь скользнула легкая вязь паутинок.

— Значит, Вельд? — решетки рассыпались серебристой пылью. Раэхнаарр наблюдал, как Фейрадхаан потянулась к кристаллам, но так и не коснулась их, ловя отголоски энергий.

— Эта дорога плелась не так, — она поджала пальцы, пряча их в широком рукаве. Паутинки ткались вуалями, за которыми не ощущалось ничего, кроме туманов. — И еще не сплетена до конца.

— Я покину Фла на рассвете, — Раэхнаарр потянулся к доске, под его пальцами между Башней и Пронзенным Драконом возник контур Дракона Вознесенного. Пара удринов — не так уж много, но точно надежнее, чем земли, тысячи оборотов не знавших их касаний. Даже воля о’даэ не стоила так дорого. Расцеплять уже сплетенные нити — больно. Но зелень впилась в них, чтобы спустя такт отхлынуть, обожженная обретшими вдруг зеркальную остроту паутинками и поднявшимися со всех сторон черно-белыми мозаиками. Они еще оставались эхом, но обретали плотность слишком стремительно. Быстрее, чем Фир мог бы занять свое место на небосводе.

— Мы покинем. Никто не видел мир за Завесой, кроме эйтеа.

Фейрадхаан склонилась над доской, собрав в ладонь мешавшие ей удрины, рукавом смела рассыпавшийся пылью контур еще не совершенного хода. Клетки дрогнули, изменяя цвета, растворяясь и меняясь местами. Между Возносящимся Драконом и Серебряной Башней стоял Рыцарь-в-плаще, а с фланга угрожала Сайн-с-короной.

— В тенях твоей клетки больше фигур, чем ты думаешь. — Пальцы Фейрадхаан по одному втянулись под прошитую металлом ткань.

Тени над обломками башни разомкнулись. Рихшиз осторожно вдохнул пустой и мертвый воздух. Он чувствовал, как густая тень Вельда касается плеч, истончается, но неизменно возвращается снова. Кто шагнет туда, где за спиной не останется даже пустоты?

— Он пойдет, — Ахисар перебирал опустевшие гнезда браслета. — И вернется. Я хочу первым узнать эту грань Танцующего.

Рихшиз кивнул: пустота или нет, сердце Вельда не должно биться в ней, пока оставалась хоть капля другой крови.

Месяц Кшар, 529 г. п. Коадая, Ча Феримед

Индигарда открыла глаза. В пустой глазнице клубились тени, из которых медленно проступали очертания зрачка, радужки и склеры. Искусство теневого зрения не считалось сложным, но требовало точности. Особенно если хочешь взглянуть на другого манш’рин. Вельде превозносили незаметность, но никому не удалось ускользнуть от взгляда Феримед. Если те знали, куда смотреть. Индигарда слышала Восток, почувствовала, как молчит Запад. Но голос Юга еще не звучал, и она не решила, стоит ли слушать песню Севера. Ахисар не слушал. Различал ли он диссонанс? Но даже глаз Феримед не хватало, чтобы уследить за разумом манш’рин Вельд. Воистину, он блуждал в слишком глубоких тенях.

И Индигарда ждала. Пусть у Ахисара нашлось бы больше поводов говорить, но не все мысли Индигарды были его мыслями. У Вельд слишком давно не сменялся манш’рин. Слова для Юга она собирала сама.

Неуступчивый ветер Кшар застывал инеем на ее щеках и серебрил волосы. Она не чувствовала его — только неровное, будто танцующее с собственным эхом, биение Расколотого Сердца Феримед. Никто другой уже не помнил его целым. Тогда над Исайн’Чол тоже бушевал Перелом.

Индигарда опустила веки, и в глазницах ее тени застыла пустота. Сосредоточие натянулось струной, выдергивая один за другим намертво врезавшиеся в него смутные клубки ощущений.

Сердце Феримед никогда не знало покоя, но в Перелом его пульс был особенным. Сердце Феримед звало, а Индигарда не могла угадать — кого. Ладони Раугаяна над ним пели холодом и покоем теней, и Сердце затихало, чтобы спустя такт взорваться новым переливом. Оно пело пламенем среди чернильной воды. Индигарда слушала его из Лоран’Этель: здесь Феримед пели морю, а дыхание Источника натягивало паруса черными лентами и наполняло гнавшим вперед неровным жаром.

Сердце Феримед казалось морем: тысячей накатывающих на берег волн. Индигарда скользила вместе с ним, чередуя полноту жизни с ледяными когтями пустоты.

Сердце Феримед не умело быть постоянным, но Раугаян держал его, и каждый рывок когтей сменялся жаром согретой крови. Пока такт холода не затянулся слишком надолго, чтобы сорваться искрящимся огненным пике. Источник дрожал, а вместе с ним дрожали горы, схлопывались и раскрывали глаза новые пещеры, а поднимающиеся волны сметали корабли, будто пылинки. Индигарда не думала о кораблях: в полыхающем жаром и льдом мареве она пыталась нащупать Раугаяна. Целый такт ей казалось, что он справится. Что холодные тяжи теней усмирят взбунтовавшееся море.

Волна поднялась выше, тонкий надсадный звук разорвал слух, впечатывая в камни услышавших, вонзился в сосредоточие, и Индигарда всем существом познала это: Сердце Феримед раскололось. А резонанс все нарастал, будто оно хотело рассыпаться мельчайшими осколками в водяных толщах. Раугаяна Индигарда не чувствовала. Ничего кроме разбегающихся по Сердцу Феримед трещин. Она потянулась к ним, раскрывая сосредоточие, успокаивая и зовя собственным холодом.

Такты сменялись оборотами. Они ложились тяжелыми теневыми кольцами, одно за другим, и Индигарда тонула в них, не в силах ни отпустить, ни выплыть наверх. У тени нет направления — только глубина. Она погружалась в нее, пока холод не сменился раскаленным касанием Фаэн.

Перелом принес новый оборот, и в нем прежде Двуединое Сердце Феримед звалось Расколотым, а Индигарда — его манш’рин.

Месяц Кшар, 529 г. п. Коадая, гарнизон Фла

— Ты звала так громко, чтобы я говорила с пустотой? — стеклянно-острые песчинки разорвали тягучие ленты теней, дохнули жаром и застарелым запахом крови. Разлетевшаяся клочками тень набрала плотность и глубину и взглянула фиолетовым сумраком восточных гор. Индигарда знала: Лиадара придет. Разорвет на клочки ее тень в попытке дотянуться до сосредоточия, но придет. Сплети ашали иначе, они могли быть ди’гайдар. Пусть натянутые нити и ничего не значили для Эшсар.