Вперед-назад. Волны бежали далеко-далеко, их шепот почти истаивал, исчезал из хватки пальцев, но всегда возвращались. Раньше. Коэрве вытянул руку, ловя самый краешек ускользающей волны и уронил ее, ощутив, как последние брызги растворились где-то за гранью его восприятия. Преград для волн больше не существовало.

Осознание отозвалось в крови тяжелой неровной пульсацией, заглушившей даже шепот моря. Коэрве потянулся вперед всем собой, корабль завибрировал сильнее, отзываясь набирающими оборот турбинами, раскрыл парус, ловя не слишком нужный, но такой восхитительный ветер. Море звучало иначе, потому что у него больше не было края. Но все же в его песне едва слышно переливалась чужая нота. Чья?

Между пальцев перекатывались брызги. Легкие и невесомые, они дразнили обоняние россыпью новых запахов. Так иногда пах ветер, пробирающийся сквозь нити Завесы у самого края моря. Коэрве ловил их и выпускал обратно, снова ловил, складывал в хрупкий контур легкого-прежде-живого и мерцающие металлом огоньки, широкие, ловящие ветер крылья и живые-пустые искорки. Узор обрастал точками и штрихами, и его оставалось наполнить только одним — вкусом. Острые соленые брызги впились в кожу. Коэрве нетерпеливо потянулся вперед, отсчитывая такты и расстояния звеньями текущей между пальцев цепи, и отзывающаяся кровавым гулом сталь корабля тянулась вместе с ним, рассекая волны острием хищно наклоненного носа.

Всплеск. Упругая волна грохота, свиста и нового горячего и стального запаха, подсвеченная неясной кромкой опасности, устремилась вперед, ударилась в сплетение снастей корабля, взорвала брызгами воду у бортов. Глухим рокотом отозвался корпус. Коэрве чувствовал: тот выдержал, и позже он подумает, почему поднятый над кораблем щит пропустил опасность. Чуть-чуть позже. А пока он вытянулся тонкой стрелой над растревоженной глубиной, замирая на такты в абсолютной невесомости. Рывок. Крюк на конце цепи вонзился во что-то твердое, она сжалась, и носки сапог выбили нечто, что не было ни песком, ни сталью. Коэрве поднес к лицу едва теплые отщепы легкого-прежде-живого и впился в них зубами, расцвечивая свою реальность еще неизведанным вкусом. Море всегда отзывалось его любопытству.

Живое. Коэрве замер, вслушиваясь в быструю череду звуков. Он был уверен: вокруг него корабль. Странный, новый, живущий в тусклом, ни на что не похожем ритме. У этого корабля не было сердца. Коэрве сощурился, добавляя мутные светотени к четкой картине запахов и привкусов, лишенной привычных переливов энергий. Смутный силуэт перед ним не походил ни на обитателей вод, что иногда приносила цепь, ни на ловких жителей пустынь, пытавшихся скрыться в песках.

Ты слышишь? Коэрве потянулся вперед любопытными песчаными брызгами, но наткнулся только на пустоту, расходящуюся заполошными тактами чужого ритма, на который тут же отозвался вновь устремившийся вперед крюк.

Грохот. Коэрве обожгло смутным чувством опасности, нечто вонзилось в плечо, странным образом задевая ткани, тут же расходящиеся застывающей кровавой капелью, но не касаясь ни одной из составляющих его суть нитей. Он собрал отзывающиеся жаром и металлическим привкусом капли и замер: чужой такт больше не касался слуха. С острого кончика крюка на ладонь сорвалась капля крови, такая же легкая и пустая, как у некоторых обитателей вод. Но они никогда не строили кораблей.

Со всех сторон к нему приближались такие же тусклые огоньки. Коэрве повел плечом, отмечая, что для неповрежденных нитей ткани соединяются слишком медленно, и подхватил неожиданно тяжелое тело. О странном корабле стоило спросить эйтеа и лучше при этом иметь что-то большее, чем пара капель пустой крови.

Месяц Кшар, 529 г. п. Коадая, гарнизон Фла

Мир звенит от силы манш’рин, и потому их поступь редко тревожит его. Будто древние драконы, они свивают кольца вокруг доверившихся им Сердец. У манш’рин хватает других рук и глаз, чтобы не упустить ни единого колебания мира.

Сердце Ахисара билось вместе с Вельдом достаточно долго, чтобы он предпочитал смотреть на мир собственными глазами, а поступь его оставалась так легка и незаметна, что ее путали с обычной рябью на теневом зеркале.

Рихшиз хорошо запомнил, как связывающая два сердца нить натянулась. Все они, звавшиеся кровью Вельд, почувствовали это: рассекший небеса крик и пустоту, когда все, что было Вельд, сосредоточилось в одной точке, ловя распадающиеся клочьями тени. Они ждали оборот Фир, прежде чем мир вернулся, и Сердце Вельда забилось для всех. Сменившиеся горячими песками холодные воды в тот оборот не стоили и такта внимания.

Рихшиз думал: этого хватит, чтобы сердце Вельда билось в его стенах. Хотя бы один оборот Астар. Но тень Ахисара коснулась каждого уголка Исайн’Чол, кроме Вельда. Возможно, теперь он узнает почему.

Ахисар едва уловимой тенью скользил между нитями на изнанке Фла, и у Рихшиза никогда не достало бы мастерства следовать за ним. Но манш’рин зовет кровь, и нет нити более надежной, даже в самой густой тени. Рихшиз шел за ним, а мир скользил рядом, и он не мог уловить и эха его голоса. Только Ахисар и тени.

Жди. Тень чуть расступилась, присутствие Ахисара в ней не истаяло, но стало менее плотным ровно на ту тонкую пелену, что стала им за границей теней. Даже выскользнув из тени, Ахисар остался ее бесконечной глубиной. Смотри. Не слово — ощущение рассеянного и проникающего внимания разошлось от самого сосредоточия Рихшиза, позволив на такт почувствовать разливающийся вокруг холод теней. И Рихшиз раскрылся, вбирая неясные силуэты за границей теней. Кто стоил внимания Ахисара Вельде больше, чем его Сердце?

На обломанном углу доски застыла фигурка Пронзенного Дракона. В трех клетках от него — Возносящийся Дракон, и единственный оставшийся ему ход перекрывала ощетинившаяся остриями Серебряная Башня. Ход длился с самого восхождения Фир, и Фейрадхаан кружила вокруг доски, будто ее шаги могли создать новые фигуры или вернуть из небытия обломанные клетки. Раэхнаар не видел смысла в переставлении фигурок, но он хотел знать, какого из Драконов Фейрадхаан решит отдать серебряным.

Паутинка дрогнула. Легкое, едва уловимое касание отдалось в уже вытянутых над доской пальцах, и Фейрадхаан замерла, ловя отголоски померещившегося эха. Гости? Серо-зеленая взвесь патиной покрыла призрачные нити, бесцеремонно вслушиваясь в их дрожь, но тут же опала: какой смысл в ряби на нитях, когда мир вокруг наливается холодной чернотой теней?

— А’даэ Вельд? — смутное узнавание паутинок впиталось в серое и зеленое.

— Ты нашла себе имя, маленькая Т’айзенс? — тени потянулись к паутинкам, но на их пути тут же возникли серые решетки оскаленных зеленью пастей. Тень шелестом расходилась вокруг, туманила границы и смазывала очертания. Застревала и тут же небрежно ломала поднимающуюся на ее пути зелень. Раэхнаарр не чувствовал угрозы, как раньше не почувствовал движения теней. Существуй она — хватило бы ему тактов?

— Фейах’раад’ха’арн, — призрачные паутинки дернулись, выскальзывая из-под тянущихся к ним теней, заплелись мелкой сеткой и колкими искрами. Раэхнаарр погасил тревожное мерцание, позволяя им вплестись в собственный разум, делясь возникающими образами: хрупкими дорожками пыли и пепла, сметаемыми порывами ветра. Тени отхлынули, прячась в бесконечных складках плаща Ахисара Вельде.

— Ты знаешь, каков мир за Завесой?

Зелень и пепел стягивали отростки теней, заставляя их замирать и истончаться, осыпаться пылью и бесцветностью. Тень ускользала, полнилась собственной глубиной, но не тревожила слишком сильно: дыхание Евгэр над Фла не было ощутимым, пока его не касались слишком глубоко. Теням никогда не нравилась зелень: они редко касались друг друга, но пока Леконт и Евгэр молчали, на их границах расцветали Вельд и Феримед. Раэхнаарр не знал, как далеко простерлось их любопытство, но в перезвоне паутинок ему слышалось согласие: так могло быть.