Никто не жалел меня. Наоборот. Я видела злорадство – то самое, с которым неудачники смотрят на того, кому сейчас ещё хуже, чем им.

А у некоторых во взгляде застыло настоящее, мутное безумие.

Одна женщина, стоящая у дальнего чана, раскачивалась из стороны в сторону и тихо, монотонно хихикала, глядя в пустоту. Другая смотрела на меня с такой дикой, фанатичной ненавистью, словно я лично была виновата во всех её бедах.

Женщины были странными...

– Поэтому новенькая получит особенное задание, – произнесла Серафима.

Она указала на гору грязной, сваленной в углу грубой парусины, от которой несло сыростью и землёй.

– Будешь стирать палаточную ткань гарнизона. Самый жёсткий брезент. Работать будешь до полуночи. Без ужина. И чтобы ни минуты отдыха! Увижу, что разогнула спину – добавлю плетей. А вы все следите за ней.

Женщины вокруг загудели, возвращаясь к работе.

Я подошла к чану. Когда палаточная ткань намокает, она становится неподъёмной, как камень. Стирать такое вручную, да ещё с раненой спиной – это изощрённая пытка.

Но я закусила губу и приступила.

Часы потянулись бесконечной чередой мучений. Горячая вода с щёлоком разъедала кожу рук. Грубый брезент сдирал пальцы в кровь, ломал ногти. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в спине. Раны под платьем горели, словно туда насыпали соли.

В восемь вечера прозвенел гонг. Женщины начали расходиться. Сабина, проходя мимо, бросила на меня виноватый, полный жалости взгляд, но, понурив голову, ушла вместе с остальными.

Я осталась одна в полутёмном зале, продолжая тереть, выжимать и полоскать проклятый брезент. Руки тряслись, ноги подкашивались, голод скручивал желудок.

К полуночи я уже не чувствовала своего тела. Последнее полотнище я не смогла даже отжать – просто выронила его из ослабевших пальцев и рухнула на мокрый пол рядом с чаном. Перед глазами потемнело.

– Эй, вставай!

Меня грубо встряхнули. Я едва понимала, что происходит.

– Серафима, – прохрипела я в полубреду, утопая в диком отчаянии. – Только тронь меня… убью.

Но это была не надзирательница с плетью, а те же двое – Гард и Эмиль. Они подхватили меня под мышки и поволокли прочь из прачечной. Я висела на их руках тряпичной куклой, не имея сил даже застонать об боли.

А спина болела. Нещадно болела. Как и руки.

Коридор, лестница, снова коридор. Дверь моей комнатушки.

Меня швырнули на кровать. Я упала лицом в подушку, мечтая только об одном – провалиться в сон и больше не просыпаться.

Но вдруг почувствовала прикосновение.

Тяжёлая, потная ладонь легла мне на икру и грубо поползла вверх, сжимая бедро.

– Ну что, красотка, – раздался над ухом сиплый голос того самого охранника, который уже делал мне непристойное предложение. – Теперь ты не такая гордая, а? Хочешь пожрать принесу?

Его рука нагло полезла под подол моего мокрого, грязного платья, а вторая пятерня сжала грудь, больно стиснув её через ткань.

– Давай, ублажи дядю... – задышал он мне в шею.

Отвращение сработало как удар молнии.

Я резко распахнула глаза. Ярость, дикая, первобытная, затопила сознание, придавая сил измождённому телу.

– Убери руки! – взвизгнула я и, извернувшись всем телом, со всей силы лягнула его ногой.

Удар пришёлся уроду в бедро. Громила зашипел. От неожиданности и боли он разжал пальцы.

Я же, не помня себя, забилась в угол кровати, вжимаясь спиной в холодную стену, и продолжала кричать:

– Убери руки! Убери! Убери! Убери!

Слова сливались в один сплошной, истеричный вой. Мои глаза, должно быть, горели тем же диким огнём, что и у тех безумных женщин в прачечной.

Охранник отшатнулся, с опаской глядя на меня. В его сальных глазках похоть сменилась брезгливостью и суеверным страхом.

– Припадок… – просипел он. – Разве у вас могут быть припадки в обители? Или это чёрная ломка?! Тьфу ты, ведьма ненормальная... Бешеная сука.

Он выскочил в коридор.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Я сразу же замолчала, когда осталась одна. Наполовину я притворялась, имитируя истерику, но внутри действительно всё дрожало от пережитого кошмара.

Меня колотило так, что зубы выбивали дробь.

Тот дикий вопль, которым я напугала насильника, не был полностью игрой. В нём выплеснулось всё мое отчаяние, весь животный ужас загнанной в угол жертвы.

Раньше я уже выяснила, что запирать двери здесь не было возможности, но сейчас мне было всё равно.

Я слишком устала.

Поэтому просто снова упала на лицом в подушку. Сна почти не было – лишь липкое, тяжёлое забытьё, сквозь которое прорывалась боль в истерзанной спине и ноющие от щёлока руки.

Утром я вынырнула из этого мутного омута от того, что меня кто-то настойчиво тряс за плечо.

Я с трудом разлепила веки. Утро едва-едва начиналось, за решёткой окна серело небо. Надо мной, склонившись, стояла Сабина. Её глаза были расширены от паники, а руки дрожали.

– Роксана, проснись же! – зашипела она, едва я попыталась сфокусировать взгляд.

– Что... что случилось? – прохрипела я, чувствуя себя так, словно на мне живого места не было.

– Беда, – выдохнула она. – Ночью кто-то убил Серафиму...

Сон мгновенно улетучился. Я уставилась на подругу.

– Убил?

– Да. Говорят, с помощью магии. Её нашли в собственной комнате, всю перекрученную, вывернутую чуть ли не наизнанку. Сюда уже едет инквизиция с проверкой.

Я попыталась сесть, но тело отозвалось такой вспышкой боли, что я застонала сквозь зубы. Каждое движение давалось с трудом.

– Сабина, смажь мне спину, пожалуйста, – попросила я. – Иначе я просто не встану.

Сабина кивнула и потянулась за баночкой с мазью. Пока её прохладные пальцы касались моих ран, я прошептала в подушку:

– И знаешь... как бы дурно это ни звучало, без Серафимы, этой старой грымзы, нам всем станет легче. Одной садисткой меньше.

Рука Сабины на моей спине дрогнула и замерла.

– Так-то оно так. Но есть кое-что ещё, Роксана. Пока я шла к тебе, я слышала разговор стражи. Один из охранников говорил другим кое-что.

– Что говорил?

– Он говорил, что ты вчера, когда тебя тащили в комнату, грозилась убить Серафиму. Что ты сыпала проклятиями. И что у тебя была чёрная ломка. Он хочет донести на тебя инквизиторам.

Инквизиторам, которые появились в обители буквально спустя пару минут после слов Сабины, не нужно было много времени, чтобы схватить меня и ещё нескольких женщин, которых посчитали подозрительными.

Нас всех отвели в то, что я про себя окрестила допросными комнатами. Это был длинный коридор с рядом однотипных, сырых помещений.

Меня толкнули практически на такой же стул, на котором я сидела, когда со мной беседовал Юлиан.

Сквозь щель в двери до меня долетали приглушённые звуки. Тихие, полные отчаяния всхлипы, грубые окрики, монотонный бубнёж.

Там, за стенами, шла работа. Кого-то уже запугивали, выбивая признания. Но в моей комнатушке царила звенящая, давящая тишина.

Хотя со мной и находились два инквизитора, вопросов они не задавали.

На их лицах тоже были серебряные маски, менее устрашающие чем у Марека Драгоша, но тоже жуткие, безэмоциональные, скрывающие человеческую суть. И плащи были чёрные, а не алые.

Они стояли возле двери, скрестив руки на груди, и смотрели прямо перед собой.

На мои вопросы мужчины не отвечали.

Я не видела их глаз, но чувствовала исходящий от них холод.

Замерев в ожидании, я вцепилась пальцами в края стула.

Неизвестность пугала больше, чем угрозы. Мозг лихорадочно перебирал варианты дальнейшего развития событий.

Холодок пробежал по спине, когда очередная догадка прострелила сознание. Эти двое в чёрном явно были здесь не для того, чтобы вести беседу. И они ждали не момента, когда я испугаюсь и сама заговорю.

Они ждали его.

Именно в этот момент дверь и распахнулась.

На пороге возник Верховный Инквизитор.