Он шагнул внутрь, и крошечная комната мгновенно стала не просто тесной – она превратилась в клетку.

Марек Драгош заполнил собой всё свободное пространство. От его мощной фигуры, облачённой в черное с алым, исходила такая волна давящей, темной, демонической силы, что воздух, казалось, стал гуще.

Двое его подручных тут же вытянулись в струнку.

Серебряная маска зверя смотрела прямо на меня. Пустые глазницы и хищный оскал застывшего на веки вечные металла.

Было страшно. До тошноты, до дрожи в коленях. Но гордость – единственное, что у меня осталось – заставила пересилить страх. Превозмогая острую боль в исполосованной спине, я расправила плечи, вскинула подбородок и, глядя прямо в «лицо» чудовищу, произнесла:

– Доброе утро, Верховный Инквизитор.

Он ничего не ответил. Лишь слегка склонил голову набок, рассматривая меня так, словно я была диковинным насекомым под его огромным сапогом.

Тишина затягивалась, становясь невыносимой.

Затем Марек Драгош сделал шаг вперёд.

– Роксана Беласко, – его голос, глухой и вибрирующий, казалось, проникал прямо в сознание, заставляя дрожать ещё сильнее. – Двадцать два года. Отбракована неделю назад по пунктам пять и семь.

Он подходил медленно, неотвратимо, пока не остановился у самого стола, нависая надо мной. Я невольно скользнула взглядом по его фигуре. Его руки были скрыты плотными кожаными перчатками, камзол наглухо застёгнут под самое горло, высокий воротник скрывал шею. Ни сантиметра голой кожи.

Как Марек вообще выглядит? Насколько сильно демоническая кровь его изменила?

– Значит, ты склонна к магическим припадкам и «чёрной ломке». И абсолютно не контролируешь себя, когда это происходит, – продолжал он.

– Не замечала такого за собой, – холодно парировала я, поджимая губы.

Внутри же всё кипело.

Пункт семь – это действительно так называемая чёрная ломка – припадки. А вот пункт пять...

Я вспомнила суд. Юлиан, стоя в зале, полном людей, посмел вменить мне чрезмерное распутство.

Два пункта для отбраковки лучше, чем один. Чтобы наверняка.

Ведь считается, что женщине надлежит быть скромной и добродетельной, а ведьмы от природы порочны и ненасытны.

Юлиан тогда вещал судьям с притворным ужасом:

– Во время брачной ночи моя супруга проявила чудеса изобретательности и страсти, совершенно несвойственные невинной деве…

Конечно же, это была ложь. Гнусная, грязная ложь.

Я помнила брачную ночь весьма смутно, обрывками. Но никакой страсти там не было. Было больно и страшно. Всё закончилось быстро: Юлиан навалился сверху всем весом, сделал свои дела, пыхтя мне в ухо, а потом... потом провал.

Кажется, я просто вырубилась.

А не подмешал ли любящий муж мне что-то в воду, которая стояла на тумбе у кровати? Слишком уж тяжёлым и беспамятным был тот сон. Сложно сказать наверняка, но это объяснило бы то, что, когда я очнулась, меня уже начали обвинять в колдовстве и нападении на супруга.

– Вчера ты сказала, что хочешь убить надзирательницу Серафиму, – голос Марека стал тише, но от этого в нём лишь прибавилось свинцовой тяжести. – Как именно ты это сделала?

Я вынырнула из душных, неприятных воспоминаний и сфокусировала взгляде на мужчине, который стоял передо мной.

– Никак не сделала! – выдохнула я. – Я не трогала Серафиму.

Марек медленно склонился немного ближе. Он упёрся руками в чёрных кожаных перчатках в столешницу, и дерево жалобно скрипнуло.

Он помолчал секунду, а затем выпрямился и бросил короткий, как удар хлыста, приказ своим подручным:

– Раздеть её и осмотреть. Ищите метки.

Что ещё за метки?

Стоявшие у стены фигуры младших инквизиторов мгновенно ожили.

– Нет! – я вскочила на ноги и рванулась назад, к стене. – Не смейте меня трогать!

Но бежать было некуда.

Двое мужчин в чёрном надвигались на меня молча и неотвратимо. Я попыталась оттолкнуть их, ударить, но мои руки с лёгкостью перехватили.

Рывок. Ткань затрещала.

Грубые пальцы сорвали с меня грязное платье, швырнув его на пол. Алая вуаль полетела туда же.

Я осталась в одной нижней сорочке – тонкой, почти прозрачной от ветхости и многократных стирок. Ледяной воздух подземелья тут же впился в разгорячённую кожу тысячью иголок.

Я инстинктивно сжалась, пытаясь прикрыться руками. Сквозь белую ткань просвечивали очертания груди, затвердевшие от холода и страха соски, и тёмные пятна крови, проступившие на спине, тоже были видны.

Я чувствовала себя бесконечно униженной, голой, выставленной на потеху чудовищам. Стыд и злость обожгли лицо, сделав щёки пунцовыми.

Один из инквизиторов протянул руку к вороту моей сорочки, намереваясь стянуть последнее, что отделяло меня от полной наготы.

– Достаточно.

Голос Марека заставил руку инквизитора остановится в сантиметре от сорочки.

– А теперь выйдите, – приказал Верховный.

Инквизиторы поклонились и, ничего не спрашивая, выскользнули за дверь.

Я осталась один на один с тем, кого боялись абсолютно все.

Прижавшись лопатками к ледяному камню стены, я дрожала – от холода, от боли в спине, но больше всего от животного ужаса. Моё дыхание вырывалось с хрипом, сердце колотилось где-то в горле.

Марек Драгош стоял напротив.

Его присутствие было абсолютно и бескомпромиссно подавляющим. Я уставилась в серебряную маску зверя, силясь прочитать эмоции этого демона.

– Ты не боишься боли, не так ли? – голос низкий, бархатный, вкрадчивый.

Я промолчала, продолжая смотреть на Марека.

– Унижение и потеря гордости пугает тебя сильнее, – продолжил демон, обходя стол.

Шаг за шагом, сокращая расстояние между нами, пожирая пространство, он надвигался на меня.

Я знала, что Марек скользит взглядом по моему телу, скрытому лишь тонкой тканью сорочки.

Он считывал меня, отмечая слабости с методичной чёткостью умелого манипулятора и безжалостного палача. Палача, который знает куда давить, чтобы было больнее всего.

Наверняка он жесток. И вкупе с его изощрённым умом и наблюдательностью, эта жестокость казалась ещё более рафинированной и осознанной.

Марек подошёл вплотную.

А я перестала дышать.

Он поднял руку. Я инстинктивно дёрнулась, ожидая что он схватит меня, или ударит, но вместо этого жесткая, прохладная кожа перчатки коснулась моей щеки. Он медленно, почти интимно убрал прядь спутанных волос от моего лица, заправляя её за ухо.

Меня затрясло от электрического разряда, пронзившего нервы.

Он был слишком близко. Впервые настолько.

Я чувствовала его запах – сложный, будоражащий, опасный. Смесь дорогой кожи, озона перед грозой и... тлеющих углей. Никогда прежде я не ощущала настолько густого, почти осязаемого аромата чистой, первобытной силы.

Я молчала, глядя в бездну пустых глазниц маски, боясь пошевелиться, словно любое движение могло спровоцировать зверя на бросок.

Огнекровные… так сказала Сабина. Он вливает себе кровь демонов. Его подручные инквизиторы тоже?

– О чём же ты думаешь, Роксана Беласко? – его голос прозвучал прямо над моим ухом, заставив кожу покрыться мурашками.

Я сглотнула.

– О вас, Верховный Инквизитор, – честно ответила, рассматривая серебро маски и оскаленную пасть зверя вблизи.

Мне показалось, что я услышала, как он втянул носом воздух.

Пауза.

Одна секунда… три… пять.

– … и о ваших подручных, – продолжила я, чувствуя, как дрожит мой голос. – Вы все вливаете в себя кровь демонов?

Повисла тишина. Густая, звенящая. Кровь отхлынула от моего лица.

А затем я услышала тихий, хриплый смешок. Или мне почудилось?

Едва заметное движение. И его огромная ладонь легла мне на шею.

Кожа к коже.

Пальцы Марека, длинные и жёсткие, сомкнулись на моём горле.

Когда он успел снять перчатки?

– Двинешься без моего приказа – умрёшь, – его тон жёсткий, цинично-равнодушный.

Меня словно пронзило молнией. Дикий, животный ужас сковал мышцы, превратив их в камень, но в ту же секунду по венам разлился жидкий огонь.