– Гард! Эмиль! – глухо, но властно крикнула седая надзирательница в сторону двери.

Дверь распахнулась, и в душную каморку ввалились двое мужчин. Огромные, с каменными лицами, в серых безликих одеждах.

Один рывок – и меня вздернули под руки, словно тряпичную куклу. Ноги едва касались пола, пока меня тащили прочь из комнаты. Я увидела, что на полу лежит грязная алая вуаль. Моя?

Как бы там ни было, мужчины безжалостно затоптали её.

Коридор встретил сыростью и запахом плесени.

Я слышала, что Юлиан идёт сзади, весело напевая себе под нос.

Зайка, зайка, где твой дом?

Под осиной? За холмом?

Серый волк идёт по следу, ищет мяса он к обеду.

Раз – прыжок, и два – прыжок,

Съем тебя, мой пирожок...

От этого незатейливого мотива, пропетого бархатным, ласковым голосом, у меня внутри всё сковало льдом.

Юлиан не просто хотел моих денег. Он получал удовольствие от происходящего.

Мои ботинки скребли по каменным плитам, пока мозг, отбросив панику, лихорадочно работал. Я жадно осматривалась, стараясь запомнить каждый поворот, каждую дверь.

Это место... память услужливо подбросила название. Обитель Смирения.

Мрачный приют, где предают забвению имена и тела отбракованных жён.

Магический дар у женщин почти всегда просыпается именно после близости с мужчиной, то есть сразу после свадьбы. Если новоявленная ведьма успевала натворить бед – её голову отсекают, а тело предают огню. Если же не успела, женщина проходит процедуру отбраковки, её судят быстро, а затем ссылают сюда.

Гнить заживо.

Мужчины тоже бывают колдунами, для них есть свои обители. Только их магия проявляется после совершеннолетия.

Интересно, почему Юлиан не подстроил всё так, якобы я убила какую-нибудь служанку? Тогда имущество досталось бы ему без вот этого всего. Меня бы просто уже не было в живых.

Я не помнила точных сумм, но понимала главное – пока нет моей подписи, он не может распоряжаться наследством, которое досталось мне от отца.

Мои деньги, мои земли… Если я подпишу – умру здесь.

Но если упрусь... Если смогу выгадать время? Возможно ли нанять поверенного? Я не могла вспомнить, можно ли найти в этом мире законников, способные вытащить женщину из Обители, если у неё есть золото?

Должен быть выход.

Должен быть хоть какой-то шанс!

Тяжелая дубовая дверь распахнулась с протяжным скрипом, и меня выволокли во двор.

В лицо ударил холодный, кусачий ветер. Осень здесь уже вступила в свои права. Небо над головой было низким, серым, похожим на грязное ватное одеяло, готовое вот-вот прорваться ледяным дождем.

Мы остановились, но я почти не заметила этого.

Всё мое внимание приковала жуткая сцена в центре двора.

Там, привязанная к столбу, билась женщина.

Она кричала громко, срываясь на визг, захлебываясь слезами и мольбами о пощаде.

Свист.

Хлесткий удар.

Новый крик.

Её секла другая женщина – высокая, статная, лицо которой скрывала густая алая вуаль.

Я огляделась и похолодела. Весь двор был заполнен ими. Женщины в длинных белых платьях, и их лица... они были закрыты красными вуалями. Ткань скрывала подбородок, губы и щеки, оставляя открытыми лишь переносицу, часть лба и глаза.

Они стояли молча, не шевелясь, и смотрели на происходящее. В их взглядах не было сочувствия, лишь пустота и смирение. Или страх, загнанный так глубоко, что он стал безразличием.

Свист плети снова разрезал стылый воздух. И я вздрогнула, втягивая носом воздух.

Женщина у столба обмякла, повиснув на веревках. Её спина превратилась в кровавое месиво. Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, но заставила себя смотреть.

Не отворачиваться.

Что-то подсказывало – это далеко не самое худшее, что я могу здесь увидеть.

Юлиан вышел на крыльцо следом за нами. Он остановился прямо рядом со мной, кутаясь в меховой воротник плаща, и посмотрел на меня с тем же холодным любопытством.

Муж склонился, обдав мой висок теплом своего дыхания. Он был так близко, что я могла пересчитать густые ресницы, обрамляющие его жестокие голубые глаза.

– Ты такая красивая... – прошептал Юлиан, и от этого интимного шепота посреди кровавого двора меня замутило. – Я вспоминаю твою фарфоровую кожу и... ммм...

Я видела боковым зрением, как он облизнулся, словно зверь, почуявший запах свежей крови.

А потом он прижался к моей скуле, оставляя на ней влажный, долгий, собственнический поцелуй.

Это было омерзительно.

Словно по лицу прополз жирный, холодный слизень. Кожу в месте его прикосновения словно облили кислотой. Я едва сдержала дрожь, но не от страха, а от запредельной брезгливости. Хотелось стереть этот след. Просто содрать вместе с кожей.

– Мы ведь не хотим, чтобы тебя испортила плеть, не так ли? Разве ты хочешь вот так кричать от боли? – продолжил он вкрадчиво, отстраняясь лишь на пару сантиметров. Его голубые глаза лучисто сияли. – Нужно просто подписать, Роксана. Клянусь богами, я не думал, что ты так упрёшься.

А я клянусь, что в этот момент мне показалось, будто я слышу, как гниёт его душа.

Я собрала остатки сил, сглотнула вязкую слюну и, глядя ему прямо в расширенные зрачки, выплюнула одно единственное слово:

– Нет.

Уголок его губы дёрнулся.

– Под плеть её, – Юлиан отстранился, не скрывая раздражённого разочарования.

– У нас ещё одна, смотрите, сёстры! Вот что бывает с теми, кто отличается непослушанием, – прокаркала надзирательница, обращаясь к безмолвным фигурам в алых вуалях. – Её не к столбу. На землю её. Пусть знает своё место.

Мужские руки грубо рванули меня вниз. Меня швырнули в грязь, лицом в ледяную, влажную землю. Холод тут же просочился сквозь тонкую ткань платья, обжигая живот и грудь.

Звякнули кандалы. Мои руки растянули в стороны и приковали к вбитым в землю железным кольцам. Я полулежала, унизительно распластанная, совершенно беззащитная.

Раздался треск ткани. Моё белое платье – грязное, потрёпанное, пропахшее моим страхом – рванули на спине, обнажая кожу.

Осенний ветер тут же впился в оголённое тело ледяными зубами. Меня затрясло.

Несмотря на внутреннюю решимость, было страшно.

До одури, до темноты в глазах страшно.

Но лучше так. Лучше боль и призрачная надежда выбраться, чем отдать всё, что у меня есть. Тогда платить законникам будет нечем. И я останусь здесь навсегда.

Надзирательница обошла меня, держа в руке плеть.

– Где твоя вуаль, бесстыдная ведьма? – прошипела она глухо.

Я ничего не ответила, вспомнив, что ткань осталась в комнатке, где я очнулась. Лишь посмотрела на надзирательницу.

Юлиан заплатил ей за это всё?

Домыслить я не успела.

Свист.

Удар обжёг спину. Кожу рассекло мгновенно.

Боль ослепила, выбила воздух из легких. Я не закричала. Лишь закусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что рот наполнился солёной кровью.

Второй удар.

Тело само выгнулось дугой, звякнули цепи.

Третий. Четвёртый.

Мир сузился до пульсирующих болью полос на спине. Я чувствовала, как по рёбрам медленно стекает что-то тёплое. Кровь.

Я прикусила губу, лишь бы не доставить Юлиану удовольствия услышать мои стоны.

Пятый удар совпал с грохотом.

Тяжёлые, окованные железом створки ворот, ведущие во двор, с натужным скрежетом отворились. Плеть замерла в воздухе, так и не опустившись в шестой раз.

Я обессиленно уронила голову на землю. Спутанные волосы облепили лицо. Несмотря на боль, я всё ещё была способна испытывать любопытство, поэтому скосив глаза, посмотрела в сторону ворот.

Там стоял мужчина.

Он был огромен. Пугающе, неестественно огромен. Он возвышался над стражниками на голову. На нём был кроваво-красный плащ, развевающийся на ветру, и глухая чёрная одежда, под которой бугрились, перекатывались мощные мышцы.