Ответить на свой последний вопрос я так и не успел. Я попросту заснул, провалившись в бездонную черную пустоту. День сегодня был на редкость тяжел.

1 Палестра — площадка для борьбы, часть гимнасия. Она представляла собой квадратный двор, окруженный портиком с колоннадой.

2 У кельтов(галлов) приданое за невесту давал жених. Причем давал не отцу жены, а ей самой, как вклад в имущество будущей семьи. При разводе женщина получала половину. Автор от всей души сочувствует несчастным галлам и глубоко порицает этот варварский обычай.

3 Педотриб — «тренирующий ребенка», тренер в палестре.

4 Сохранилась ваза с рисунком, где боец выдавливает противнику глаза. Это была осуждаемая практика, но она встречалась повсеместно.

Выход в город нужно было еще заслужить, но поскольку залетов за нами не числилось, и двоек тоже, то мы сдали господину ментору поясные ножи, а он взамен надел нам на шеи ученические жетоны, после чего равнодушно отвернулся. У него тоже выходной, он тоже человек. Жетоны нужны, чтобы городская стража не перепутала гимназистов с обозниками, что привезли шерсть на рынок и заблудились по незнанию. Пьяные кельты в Веселом квартале — это, если так можно выразиться, здешний мем и абсолютный аналог стихийного бедствия. Мой народ удержу в развлечениях не знает, а поскольку нравы в кельтских деревнях довольно строгие, то, попав сюда, на улицу Сопливую, загулявший купец или приказчик обычно спускал подчистую все, что у него с собой было. Надо сказать, Сопливой улица называлась вовсе не из-за неизвестного здесь риновируса, а по куда более прозаической причине. По той самой, ввиду которой осторожный паренек Бренн до сих оставался девственником. Боялся подцепить срамную болезнь и имел для этого все основания. Девки в Веселом квартале работали подневольные, поточным методом обслуживая матросню, приплывшую со всех концов Великого моря, и даже из-за Океана.

— Океана? — я остановился, отчего удостоился недовольного взгляда парней.

Да тут же Америку открыли. И называют ее прямо так — Америка. Купцы поставили пару форпостов на Юкатане и меняют там золото, зеленый камень, драгоценное дерево и какао на все подряд, от тряпок и бус до ножей и железных шлемов. Почему пара форпостов? Да потому что не надо больше, цивилизация в Мезоамерике пока чахлая. Там джунгли, места гнилые, а дорога в Индию у нас проходит через Великий канал, перец именно тем путем везут. И не только перец, но и корицу, шелк, нефрит, изумруды и опалы со Шри-Ланки. А хлопок и сахарный тростник уже давно в Египте выращивают, в Ливии, и на Сикании немного. Потому-то и трансатлантической работорговли в Автократории нет. Египтяне и так пашут как муравьи, за еду и огромное человеческое спасибо. Ух ты! Сколько я всего знаю! Ну, точно Бренн не дурак. Ментор прав был.

— Да что с тобой? — недовольно спросил Клеон. — Ты, братец, странный какой-то последнее время. Пошли быстрее, а то всех красивых разберут.

— Я туда не пойду, — отчаянно замотал я головой. Вид здешних прелестниц бросал меня в дрожь.

— Она тебе все-таки дала, — понимающе оскалился Клеон, показав кривоватые зубы. — А такая недотрога с виду. И не скажешь даже.

— Эпона — девушка достойная, — ледяным голосом отчеканил я. — Не было у нас ничего. И быть не могло. Понял?

— Эй, красавчик! — приглашающе махнула рукой бабенка, стоявшая на крылечке. — Иди, я тебя приласкаю. Я же издалека вижу, ты как факел горишь. У меня на такое глаз наметан.

— Сколько? — спросил я.

— Три обола, мой сладкий, — довольно оскалилась она.

— Меньше, чем за статер я с тобой не лягу, — отчаянно замотал я башкой. — Копи деньги, яма отхожая.

Ватага моряков тирцев, обвешанных амулетами бога Мелькарта, захохотала в голос, тыча в побагровевшую бабу. Старший, крепкий мужик, заросший густой бородищей, ржал гулким басом, заткнув большие пальцы за широкий алый кушак. Мои друзья хохотали тоже, хлопая себя по ляжкам и неприлично повизгивая. Я уже говорил, кельты — народ простой. Нам палец покажи, мы и смеемся.

— Ах, ты говнюк! — взвизгнула баба. — Убей тебя гром! Пусть твой мужской корень превратится в гадюку и заползет тебе в брюхо! Пусть хозяйка Бастет покинет твой дом! Пусть твою тощую задницу возьмут десять пьяных фиванцев! Чтоб тебе пусто было, мужеложец дырявый! Дикарь косматый! Немочь бледная! Убей тебя лихоманка злая, козий ты выкидыш! Нехороши мы тут для тебя? Так чего ты сюда пришел, чистоплюй вонючий? Иди к белошвейкам, раз такой богатый!

— А что, это идея, — переглянулись парни. — Пошли в ткацкую слободу. Там вдовушки приличные есть. У них точно по десятку матросов за день не бывает.

— Я погуляю, — поднял я руки. — Хочу город посмотреть. И в Обжорный зайду. Что-то пузо шашлыка требует.

— Брат, — Нертомарос потрогал мой лоб. — Ты в этом городе вырос. Тебе уезжать отсюда скоро. Чего ты тут не видел?

— Да ничего я тут не видел, кроме рынка, дешевых шлюх, ярмарки и ипподрома, — усмехнулся я. — Как и вы, парни.

— Ну иди, — задумчивым взглядом проводил меня Клеон. — Странный ты стал какой-то, Бренн. Как будто подменили тебя, — он похлопал себя по карманам. — Ох, парни! Я кошель забыл. Сбегаю и догоню вас.

Я пошел по улице, впервые разглядывая Массилию по-настоящему. А ведь хороший город, куда больше и красивей городов кельтов. Гимнасий стоит недалеко от порта, потому-то шлюхи и селятся поближе к основным потребителям своих услуг — к морякам и богатеньким мальчикам, томимым плотью. А за этим кварталом, оказывается, столько всего…

Я вышел на улицу Приморскую, которую здесь называли Косая гавань. По непонятной мне причине у всех горожан Талассии шло негласное соревнование с собственными властями. Власти придумывали благозвучное название, а жители меняли его на свое, нипочем не желая употреблять всуе то, что написано на табличках, намертво прикрученных к домам. Чем гаже было это название, тем большей гордостью надувались те, кто там живет. А к употреблявшим название официальное относились с жалостью, как к убогой деревенщине. Почему так случилось, никто не знает. Говорят, так еще с незапамятных времен повелось, а названия улиц привезли с собой переселенцы из Энгоми, основавшие тут колонию.

Положа руку на сердце, удивиться у меня не получилось. Архитектуру диктует климат, доступные стройматериалы и длина крепостных стен. Странно было бы увидеть здесь деревянные срубы или войлочные юрты. Потому-то Массилия ожидаемо оказалась скопищем каменных домов, выстроенных в два, а то и три этажа, тесно прижавшихся друг к другу и покрытых черепицей.

— Ага, — с умным видом произнес я. — Тут же море. Соломенной крыше враз конец придет. Черепица куда лучше. Но дороже, да…

Центральные улицы занимали дома побогаче, с фасадами из резного камня и с портиками у входа. Здесь даже окна были, собранные из стекляшек свинцовым переплетом. Храм Сераписа Изначального выстроен по моде, пришедшей с Кипра, с огромным куполом, в центре которого проделано круглое отверстие, и с массивными крыльями, окруженными колоннадой. Дороги замощены каменными плитами, местами треснувшими под тяжестью колес и под ударами конских копыт. Кое-где воткнули чахлые платаны, наличие которых позволило назвать улицу бульваром.

— Бульвар! — простонал я. — Слово точно французское. Хотя… пальто еще есть… Да какой же сейчас год?

Мимо меня проносились открытые коляски, в которых сидели надутые спесью богачи, имеющие свой выезд, или их жены, начинающие утро с посещения лавок. Одна из таких дам, катившая мимо, окинула меня плотоядным взором, вывалив для оценки содержимое обширного декольте. Взгляд ее был настолько многообещающим, что я даже малость покраснел. Впрочем, коляска медленно покатила дальше, а дама, видя, что я не стал ее догонять, разочарованно отвернулась и гордо задрала нос.

— А ведь тут такое в порядке вещей, — вспомнил я сплетни в спальне. — Анекдоты про капитана дальнего плавания и его жену родились отнюдь не вчера.