Зато засилием средневекового мракобесия и схоластикой тут даже не пахнет. И запрета на изучение человеческого тела нет тоже. Трупы рабов везут в анатомический театр, и мы кромсаем их с первого дня. Здесь царит ледяной холод, запах смерти и шушуканье одногруппников, с которыми я пока и двумя словами не перемолвился. Они меня стороной обходят.

Господин наставник брезгливо смотрит на мою блондинистую прическу и морщится. Он явно ждет неприятностей. Из всех студентов с кинжалом на поясе хожу я один, и снять его отказываюсь наотрез. После некоторых событий мне легче без штанов на улицу выйти.

— Это что? — он поднял пинцетом растрепанный кусок плоти.

— Двухглавая мышца плеча, — ответил я и удостоился удивленного взгляда.

— А это?

— А это трехглавая мышца плеча, — ответил я. — Разгибает предплечье в локтевом суставе, крепится к отростку локтевой кости.

— Хм, — господин наставник одет в белый балахон, заляпанный… мне даже думать не хочется, чем он заляпан. — Неплохо, ты учил… хм…

— Так я сюда за этим и пришел, — ответил я, погрузив его в глубокую задумчивость.

Пошутить, что ли? Пошучу, пожалуй. А то уж больно они тут все серьезные.

— А угонять коров и грабить караваны я потом буду, господин наставник, когда домой вернусь.

Вот зараза, не зашло народу. Никто не смеется, напротив, смотрят с немалым опасением, как на голодного бродягу, забежавшего в богатый дом.

— Да шучу я! — это я так выкрутился.

— Не нужно так шутить, — мягко ответил наставник. — Тут у нас университет, Бренн из Бибракты, а вовсе не ярмарка с пантомимой. Посерьезней надо себя вести.

Я сел за стол и начал листать учебник. Не любят нас, кельтов, вот и дают всякий хлам. Я пока что не купил своих книг, а потому взял в библиотеке. Жуткое старье, сшитое сапожником, с ветхими страницами, порванными кое-где. И тут меня зацепило…

— Господин наставник! — поднял я руку.

— Чего тебе? — недовольно спросил он, прекратив терзать очередного студента.

— На первой странице молитва, — показал я ему. — Так тут совсем другие слова. Написано: Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни. Я чту своего государя, ибо его власть от богов. Я чту высших, ибо они достойны. Я чту предков и улучшаю сделанное ими. Моя добродетель — безупречность во всем, что я делаю. Служение — мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах.

— Ты где это взял? — наставник даже побледнел немного. — Дай сюда!

— Эй! — возмутился я. — Я, вообще-то, за нее залог в библиотеке оставил.

— Это очень старая книга, — наставник отвел глаза. — Ей лет триста. Она застала времена Второго сияния. С тех пор многое изменилось. Я не понимаю, как тебе могли ее дать. Урок окончен, отроки!

Одногруппники вывалили из аудитории, и морга по совместительству, а я задал вопрос в лоб.

— А разве можно менять текст молитв? Разве не сам Эней Серапис даровал нам истинное почитание Маат?

— Ты не понимаешь, — преподаватель посмотрел на меня усталым взглядом, в котором светилась грусть. — Как думаешь, почему учебник, которому триста лет, ничем не хуже того, что выпущен вчера?

— Потому что у вас тут все плохо, — озарило меня. — Вы стоите на месте.

— Вот именно, — с жарким напором ответил тот.

И тут его как будто прорвало. Этот человек выплеснул все, что наболело первому встречному, кельту с окраинных земель. Тяжко ему, видимо. В его голосе боль и горечь.

— Даже ты, варвар, это понимаешь. А они нет. Мы больше не улучшаем сделанное отцами. Мы лишь поддерживаем традиции. Третье Сияние, оно теперь такое. Два периода Хаоса привели наших эвпатридов к мысли, что хватит гнать лошадей. Ведь у нас давно есть и пушки, и кирасы, и корабли, которые бороздят океаны. Часы придумали пятьсот лет назад. А за последние двести лет не придумано ничего, кроме золотых птиц, которые поют в покоях ванассы. Да, пожалуй, в Лабиринте вентиляцию сделали… А то, что придумывают мастера помимо этого, прячут далеко. Потому что не нужно. Потому что и так все хорошо. Пока Вечная Автократория царит на морях, никому не нужны новшества. Они просто опасны.

— Кто-то решил, что нужно быть всего лишь немного лучше остальных. Так, почтенный Андрей?

— Так, — кивнул он и хмыкнул. — А тех, кто становится лучше, делают хуже. Иногда против их воли.

— А если бы у тебя было место, где ты мог творить? — спросил я его.

— Я уехал бы туда, не задумываясь, — кривая усмешка перечеркнула его лицо. — Но такого места нет. Давай сюда учебник, Бренн. Как бы неприятностей не вышло. Я принесу тебе новый. Тот, что учит нас должному смирению вместо разрушительного вольнодумства.

Вот оно как, — думал я. — Новые постулаты привели к необыкновенному рывку. А ведь прогресс не проходит даром. Базис вплотную подошел к капиталистическим отношениям, а надстройка осталась прежней, самодержавно-олигархической деспотией. Ей суждено было умереть, но она умирать не захотела, вступив в последний и решительный бой. Для того чтобы такой надстройке победить, она должна была частично уничтожить базис и затормозить прогресс. Причем не только у себя, но и у соседей. И, судя по всему, она с этим справилась.

А я-то все никак понять не мог, почему кельты из камня крепости не строят. То одно мешало, то другое… А потом и вовсе это стало считаться чуждым обычаем, недостойным настоящего воина. Ему, настоящему воину, нужно облить волосы известкой, раздеться догола и броситься на панцирную пехоту Автократории, чтобы подохнуть со славой. Мне ведь тоже много лет внушались мысли про честь и отвагу. И про то, что дисциплина и порядок — это для трусов. Истинный воин опьянен битвой, а красивая смерть — это и есть настоящая цель в жизни знатного человека. Проверю свои догадки.

— А скажи, достопочтенный Андрей, — спросил я. — А не было ли когда-то гонений на механиков или ученых?

— Да, было нечто подобное, — выпучил на меня глаза преподаватель. — Жрецы Гефеста вроде бы изготовили какое-то жуткое ружье, которое преспокойно пробивало кирасу тяжелого гетайра. За это их обвинили в служении Сету и казнили. Этот вредоносный культ запрещен. Это случилось в первый год восстановления священного порядка. А… А как ты догадался?

— Да так, чудесное озарение, — хмыкнул я. — Книгу я не отдам. Себе оставлю.

Огромный дом под соломенной крышей — это и есть то самое место, где собирается синклит народа эдуев. Три десятка знатных всадников, каждый из которых ведет в бой собственный отряд амбактов и клейтов, должны выбрать нового вергобрета. Старый уже отсидел положенный срок, и ему пора уходить. Эдуи не потерпят самодержавных властителей. Они слишком горды для этого, а их всадники слишком сильны и богаты. Им проще убить зазнавшегося товарища, чем отдать ему абсолютную власть(1).

Шум и гам, которые обычно стояли на таких заседаниях, сегодня приняли просто невообразимый характер. Дело дошло до хватания за грудки и отборной брани. Ведь скоро грядет большая битва с арвернами. Каждому хочется командовать в ней, получить и славу, и полагающуюся часть добычи.

Стук! Стук! Стук!

Верховный друид племени ударил по полу жезлом с костяным навершием. Сегодня он уже не напоминал милого старичка-сенатора, приехавшего за покупками. Напротив, длинный балахон, серебристые волосы и отрешенный взгляд могли испугать непривычного человека. Дукариос презирал крикливую знать, которая никогда не видела дальше своего носа, но он ничего не мог сделать с ними. Стремление к ничем не ограниченной воле сидит слишком глубоко в этих людях. Каждый из них царь и бог в своем паге(2). Они сам себе риксы, они не признают над собой иной власти, кроме той, что готовы дать сами. И их слишком много, чтобы договориться. Вот они и перебрасывают друг другу титул вергобрета, как дети перебрасывают запеченное яйцо, вынутое из горячей золы.

— Боги говорят! — негромко произнес Дукариос. Его голоса оказалось достаточно, чтобы все заткнулись. — Боги говорят, что эта война не станет счастливой. Она не станет счастливой, даже если мы ее выиграем.