— Эпона из Герговии, — пугающий глаз уставился на мою жену. — Зачем ты напала на присутствующего здесь Доримаха?

— Он схватил меня за руку, ваша беспристрастность, — ангельским голосом пропела Эпона. — Он приказал своим людям посадить меня в карету и увезти куда-то. Я сопротивлялась похищению, господин. Он хотел изнасиловать меня!

— Присутствующий Доримах хватал тебя за грудь? — спросил судья. — Он трогал тебя между ног? Он задирал твое платье выше середины бедра?

— Нет, ваша беспристрастность, — замотала головой Эпона. — Он меня за руку схватил.

— Тогда жалоба на попутку изнасилования отклоняется, — равнодушно ответил судья и повернулся ко мне.

— Ты, Бренн из Бибракты, — произнес он. — Ты нанес увечья слугам почтенного Доримаха. Почему?

— Я защищал свою жену, ваша беспристрастность, — ответил я. — А эти люди хотели избить меня, а ее увезти.

— Он лжет! — выкрикнул купец. — Она моя жена!

— Штраф две драхмы на неуважение к суду, — равнодушно проскрипел жрец. — Никому не дозволено здесь говорить, не будучи спрошенным. Секретарь, занеси в протокол. Чем ты докажешь, что она твоя жена?

— Ее отец выплатил мне ее приданое, — выпятил вперед тощую грудь Доримах. — Он сделал это весной.

— А ты чем докажешь, что она твоя жена? — судья повернулся ко мне.

— В моей сумке лежит подорожная, ваша беспристрастность, — сказал я. — Она подписана префектом Лигурии Антемием. Бракосочетание провела почтенная Гиппия по законам Вечной Автократории. Также Эпона приняла от меня приданое, как заведено в моей стране. И сделала это при свидетелях.

— Суд принял во внимание сказанное, — произнес жрец, тщательно изучив мою подорожную. — Суд установил, что Эпона из Герговии является женой присутствующего здесь Бренна из Бибракты и по законам Вечной Автократории, и по законам кельтов. Эти законы суду известны. Твои же притязания, Доримах, суд отвергает. Эта женщина не жена тебе ни по одному из обычаев. Если бы ты взял Эпону из Герговии в постель после заключения соглашения с ее отцом и сделал своей наложницей, тогда у тебя было бы право применять к ней силу. Но поскольку ты так не поступил, то теперь она свободная, замужняя женщина, которая вправе защищать свою честь любым доступным ей способом.

— Да как же! — купец хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Повторное неуважение к суду, — проскрипел судья. — Восемь драхм штрафа. Секретарь, занеси в протокол.

— Теперь ты! — судья повернулся в мою сторону. — Твой нож покинул ножны?

— Нет, ваша беспристрастность, — ответил я.

— Почему ты его не достал? Ведь твоей жене угрожала опасность.

— Не угрожала, ваша беспристрастность, — ответил я. — Я бы и так справился. А эти люди не виноваты, им приказали. Я не хотел их убивать. Стража может подтвердить.

— Ты это подтверждаешь, десятник? — спросил судья, и стражник нехотя кивнул. На его физиономии написано разочарование, но врать в этих стенах ему и в голову не приходит. Он уже словил когнитивный диссонанс, когда понял, что мы приехали к меняле на карете с гербом, и теперь откровенно нервничал.

— Тогда суд снимает с Бренна из Бибракты обвинения в нанесении увечий, ибо нанесены они были с целью самозащиты и с сохранением присутствия духа, столь необычного для варвара. Ты будешь предъявлять обвинения слугам купца Доримаха?

— Нет, ваша беспристрастность, — ответил я. — Я сожалею о том, что случилось. Они славные ребята, и не виноваты в том, что служат этому человеку.

— Воистину, я слышу сегодня удивительные вещи, — вымолвил судья после раздумья.

И секретарь, и стражники, и сами слуги, и даже Эпона смотрели на меня как-то странно. В их глазах стоит смесь удивления, радости и страха. А вдруг дурной кельт еще что-нибудь отчебучит. Младенца съест, например. Они бы тогда меньше удивились.

— Суд принял решение, — произнес жрец. — Именем Великого Судьи, Калхаса Беспристрастного, купец Доримах признан виновным в нападении на свободную женщину, в попытке незаконного лишения свободы свободной женщины и в оговоре, так как попытался выставить содеянное в искаженном свете. Принимая во внимание, что присутствующие здесь Эпона и Бренн не являются гражданами Вечной Автократории, то ты, Доримах, приговариваешься к уплате одного статера и семи драхм штрафа в казну храма и к такой же вире в адрес означенной Эпоны. Также ты обязан заплатить десять драхм штрафа за неуважение к суду. Со служащих купца Доримаха обвинения сняты ввиду отказа пострадавшей стороны. Все свободны. Славьте Великого судью и справедливость его установлений!

М-да… — подумал я. — Невысоко тут приезжих ценят. Вира относительно набора преступлений просто копеечная. Вот ксенофобы проклятые!

Доримах развязал кошель и с презрительной мордой бросил под ноги Эпоне горсть серебра. Она и не подумала наклониться, чтобы поднять его. И только голос судьи, в котором прорезалась насмешка, вывел нас из напавшего оцепенения.

— Два статера штрафа за троекратное неуважение к суду. Секретарь, занеси это в протокол. Купец Доримах, если ты не хочешь выйти из этой обители справедливости нищим, наклонись, подними деньги и подай их Эпоне из Герговии с должным почтением. Эта плата священна. Бросая серебро наземь, ты проявляешь неуважение не к ней, а этому месту. Пусть видит Великий Судья, сегодня удачный день. Твоя несдержанность позволит нам обновить храм. Мне кажется, тут немного потускнели фрески.

И он захихикал противным, скрипучим смешком. Видимо, он знал Доримаха куда лучше, чем остальные присутствующие на заседании. И он явно следовал сегодня букве закона, причем делал это с наслаждением.

Мы вышли на площадь и расхохотались истерическим смехом. Я смотрел на Эпону, а она — на меня. А потом мы снова начинали хохотать, чувствуя, как улетает прочь жуткое напряжение последних часов. Но тут лицо Эпоны окаменело, и я резко обернулся, положив руку на нож. Передо мной стоял слуга купца. Тот самый, из легиона. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Прости, парень, не ожидали мы от тебя такого. У тебя и яйца на месте, и совесть есть. Спас ты нас. После такого суда нам и на сотню стадиев к столице не подойти, выслали бы, как буянов. А в деревне не прокормиться нам. Отставку по выслуге дали, а землю нет. Уже который год жду ее, вот и…

— Бренн, — протянул я руку. — Сын Дукариоса из Бибракты.

— Агис, сын Периандра, — твердо пожал он ее. — Из Элиды я.

— Вас купец на улицу погнать может, — сказал я ему. — Вы его позор видели. Если так случится, найдете меня в доме госпожи Эрано на севере. Дам кров и службу.

— Благослови тебя Серапис, господин.

Бывший легионер, одетый в застиранную рубаху, так и стоял столбом, глядя, как мы уезжаем на коляске с гербом. На его лице застыла растерянность. А Эпона, которая жадно разглядывала улицу, обрамленную с двух сторон роскошными портиками, вдруг повернулась и сказала.

— Поговори с Клеоном, чтобы позволил ему жить с нами.

— Да, может, купец его и не выгонит, — засомневался я.

— Он придет не позже завтрашнего полудня, — Эпона снова отвернулась. — Доримах видел, как он пожимает твою руку. И ты бы тоже это видел, если бы побольше смотрел по сторонам, супруг мой.

Учеба тут начинается с первого сентября. Да неужели! И почему я не удивляюсь. Зато сам учебный процесс меня удивил, и довольно сильно. В университете нет физкультуры, подумать только! И истории КПСС тоже нет, и разговоров о важном, и прочей бессмысленной мути, которая занимает добрых пару лет студенческой жизни. Обучение здесь разбито на два этапа. Первый, двухгодичный, дает образование среднее между врачом и фельдшером. Глубины глубин там не постигают. Это уже для второй ступени, где и философию добавляют, и еще какие-то дисциплины, суть которых так и осталась для меня покрытой мраком. Но мне и двух лет хватит, а Эпоне и того меньше. Я ее пристроил на курсы акушерок, диплом гимнасия это вполне позволяет.

Университет занимает целый квартал неподалеку от центра. Помпезное здание, где аудитории для лекций выполнены в виде амфитеатра, роскошью не поражало. Оно, скорее, было слегка уставшим. Если тут и делался ремонт, то явно не в этом десятилетии. Стены аудиторий покрыты фресками с самым возвышенным содержанием, но они где облупились, а где и варварски размалеваны здешней школотой. Медицинская школа стоит на отшибе и, судя по всему, профессия врача тут ценится невысоко. Невысоко для аристократов и богатых купцов. Их детей здесь нет, а в коляске приезжаю и вовсе я один. Лекарь сродни умелому ремесленнику, и зарабатывает примерно столько же. Есть, конечно, суперзвезды, которые умеют снимать бельмо с глаз, сделать грыжесечение и даже удалить аппендикс. Но количество их исчезающе мало.