— Как это? — Битурикс, только что оставивший пост вергобрета, уставился на друида с тупым недоумением. — Если мы выиграем, то война будет счастлива для нас.

— Ее последствия станут тяжелы, благородный Битурикс, — пояснил друид. — Много воинов погибнет. Много земель будет разорено. Наш народ понесет такой урон, что никакая победа его не окупит. Мы можем ослабнуть, да так, что нас голыми руками возьмут соседи. Арверны сильны, и мы сильны. Вместе с ними мы сильнее всех в Кельтике. Но когда два волка истреплют друг друга в драке, то даже шелудивая собака может забрать у них добычу.

После этого ссоры стихли, и многие из тех, кто только что рвал горло, предлагая в будущие победители себя, постепенно замолчали. Они сделали вид, что не больно-то и надо. Они вполне могут подождать до следующего года, когда полномочия счастливца истекут.

— Я предлагаю Тарвоса из рода Ворона, — сказал друид. — Боги наиболее благосклонны сегодня именно к нему. Голосуем, отважные всадники. Если Тарвос не наберет большинства, мы проголосуем за следующего.

Нертомарос стоял рядом с отцом, стремя в стремя. Битурикс больше не глава эдуев, но он все еще глава собственного рода, одного из сильнейших. Он привел семь сотен бойцов, из которых полсотни воюют верхом. С ним пришли амбакты, воины, давшие клятву верности. Они добровольно стали спутниками знатного всадника. И если он решит прыгнуть со скалы башкой вниз, они последуют за ним. Таков их долг, ведь и оружие, и еду, и крышу над головой им дает хозяин. А они воюют с тем, на кого он укажет. Клейты пришли на войну тоже. У них щит и копье, а из доспехов только собственная шкура, выдубленная солнцем, и волосы, дикобразом поднятые вверх. Их всегда гибнет без счета, ведь ни выучки, ни оружия доброго у них нет.

Огромное поле занимают два войска. Эти люди — братья по крови. Они говорят на одном языке, и богов почитают примерно одних и тех же. Только арверны чуть больше любят бога войны Камула, а эдуи — Луга, покровителя торговли. А в остальном нет особенной разницы между ними. Ни в обычаях, ни в законах. И воюют они одинаково. Знатные всадники приводят своих людей и становятся с ними наособицу, образуя общий строй. Этот строй рыхлый, он совсем не похож на то, как воюют в Автократории. Зато здесь есть, где потешить силушку. Кельты очень уважают доблесть. А как ее показать, если ты стоишь плечом к плечу в тесноте?

Нерт проводил взглядом нового вертобрета. Тарвос, крепкий мужик лет сорока с окладистой бородой, проскакал вдоль строя, подняв руку. Рикс арвернов на той стороне сделал то же самое. Кельты столетиями бились по одному сценарию. Сначала рев труб карниксов, оглушительные вопли, удары оружием по щиту, а сразу после этого -сокрушительный натиск, беспощадный и стремительный, как молния. В большинстве случаев такой удар, сконцентрированный в одну точку, становился фатальным. Рыхлый строй рассыпался, побежденные бежали, а победители начинали грабить лагерь и близлежащие деревни, забывая про погоню. Потери в таких битвах были невелики, зато поводов для хвастовства они давали без счета. Ведь вся тактика кельтов нацелена на то, чтобы показать храбрость бойца, а вовсе не на результат. Можно одновременно проиграть и покрыть себя славой. И это куда лучше, чем выиграть, прослыв трусом.

Тарвос решил отойти от старых традиций. Да и общение с талассийцами, товарищами по гимнасию, многое прояснило в его голове. К этой битве он готовился давно. Он знал, что она неизбежна. Именно поэтому Тарвос поставил в центре двадцать рядов пехоты, а всю конницу увел в резерв, не обращая внимания на возмущение знати.

— Труби! — послышалось с той стороны.

Противный рев карниксов, от которого начали ныть зубы, разнесся над полем битвы. Первые ряды заорали истошно, застучали мечами по щитам, завыли по-волчьи. Кое-кто разделся до пояса, а некоторые и вовсе вспомнили дедовские обычаи и разделись догола. Они повернулись и затрясли задницами, показывая презрение к противнику, который уже набирал ход. Арверны двинулись быстрым шагом, разгоняясь все сильнее и сильнее. Самые могучие воины, сверкая золотыми ожерельями, врубились в ряды эдуев, превратив поле боя в свалку. Держать строй долго кельты не могут. Они рубятся один на один.

Нертомарос стоял в стороне, кусая губы от нетерпения. Он понял, что затеял дядька его лучшего друга Бренна. Он утопит атаку арвернов в крови эдуев. Они увязнут в непроходимом по глубине строе, потеряют свой бешеный задор(3), после чего остановятся. И тогда их нужно будет немного подтолкнуть.

Вопли и рев всполошили птиц в окрестном лесу. Взмыли в небо вороны и начали кружить над полем битвы. Они знали точно: там, где собирается много людей, будет чем поживиться. Вороны не ошиблись. Центр развалился на множество схваток, где храбрец бился с храбрецом, меч на меч, копье на копье. Десятки мужей эдуев уже пали на землю. Они едва держат натиск конницы. И только огромное количество мяса, которое согнал в одно место Тарвос, еще не давало проломить строй.

— Пора! — скомандовал Тарвос, и пять сотен всадников, цвет народа эдуев, пошел по огромной дуге во фланг арвернам. Фланги у кельтов всегда голы. Там стоят слабые роды, потому как почетно биться в центре.

Нертомарос надел шлем, с превеликим искусством сделанный в мастерских рода Волка, пришпорил рослого жеребца и поскакал вслед за отцом, поднимая копье. Закованная в кольчуги лавина обрушилась на левый фланг арвернов и смела его вмиг. Нерт колол полуголые тела, а потом, когда копье застряло между ребер какого-то бедолаги с поднятыми дыбом белоснежными волосами, потянул из ножен меч. Он рубил с оттяжкой, кроша овальные щиты арвернов. Обычному крестьянину нечего противопоставить налитому бычьей силой аристократу. А потому Нертомарос сбивал врагов конской грудью, топтал их копытами, сек мечом, отрубал руки и головы. Конь дурел от запаха крови, а поле, заросшее жухлой осенней травой, превратилось в омерзительное месиво, в которое железные подковы боевых коней втаптывали жалкую людскую плоть. Здесь нет раненых. Упал на землю — тебя затопчут тут же. А когда по твоему телу три-четыре раза пронесется конная орда, то даже родная мать не узнает на похоронах собственного сына. В считаные минуты левый фланг арвернов перестал существовать.

Рикс и высшая знать, которые почти что расколотили центр, всполошились слишком поздно, лишь тогда, когда жидкие ручейки отступающих превратились в полноводные реки. И вот уже все войско арвернов побежало, бросая свое добро, скот и раненых товарищей. Эдуи, заревев от восторга, понеслись за ними, сломав остатки строя. Они разили их в спины, но потом бросили погоню. Ведь перед ними брошенный лагерь и горы тел, с которых можно снять золотые браслеты и ожерелья. Пусть арверны бегут, они все равно уже проиграли.

И только один человек не разделял всеобщего счастья. Седой как лунь старик с посохом ходил по полю и вглядывался в знакомые лица, искаженные последней яростью. Он считал тех, кто уже никогда не встанет. Десятки крестьян из старых и увечных стаскивали тела убитых и укладывали их в ряд. Их было много, очень много. Особенно в центре, который своей кровью купил эдуям эту победу.

Мы все-таки выбрались к Великой Пирамиде. Даже странно. Все столичные помойки с Клеоном облазили, а туда все никак. А, может, это из-за того, до нее от нас рукой подать. Она видна из любой точки поместья, и из каждого окна, которое выходит на запад. Запад — место смерти, это любой ребенок знает. Тем более в Талассии, религия которой — это какая-то невероятная смесь малоазиатских, ахейских и египетских культов. Так что пирамиду я лицезрел раз десять на дню и постоянно чувствовал, как надо мной нависает ее чудовищная громада. Но вот сегодня мы решились…

— Она вблизи кажется еще больше! — прошептала Эпона, крепко хватив меня за руку. — Она… Она…

Да, Великая пирамида — это вам не жалкие постройки Хуфу, Хафры и Микерина. Она выше и сверкает белоснежными плитами мрамора, которые делают ее поверхность гладкой, как зеркало. Ее верхушка — позолоченный треугольник, сверкающий в лучах солнца так, что ее видно даже в море, за многие стадии от берега. У подножия пирамиды построен небольшой, довольно изящный храм, невеликие размеры которого вызвали у меня сомнение. Он даже меньше, чем храм Сераписа в Массилии. И куда проще. Обычная колоннада с треугольной крышей из черепицы. Парфенон какой-то занюханный, а не привычная архитектура Талассии, где очень уважают шпили и купола.