Дальше — порт, я был там сто раз. Неинтересно. Мы поначалу с парнями любили своровать что-нибудь, но потом нас поймали и намяли бока так, что молодецкую удаль как ветром сдуло. Гавань похожа на муравейник. Она шумит день и ночь. Пузатые купеческие гаулы делят пирсы с патрульными галерами, на носу которых торчат на две стороны длинные носы пушек. Пушек! Елки-палки! Как-то мимо меня прошло, словно само собой разумеется. А ведь тут порох не первое столетие знают. У моего отца даже фитильный карамультук есть, из которого я палил, когда приезжал домой. В порту сегодня необычайно много солдатни, которая с гомоном спускается по сходням огромного корабля. Взрослые мужики с длинными усами и коротким уставным ежиком на головах матерились от души, выражая неописуемую радость по поводу прибытия. Неужели решили границу усилить? Давно пора! От мелких шаек кельтов просто спасу нет.

— Это я сейчас подумал? — пришла вдруг в голову неожиданная мысль. — Нормально нас тут форматируют! Схожу все-таки в Обжорный конец. Что-то у меня брюхо подвело. С самого завтрака во рту маковой росинки не было, а с тех пор целых два часа прошло. Шутка ли! Так и с голоду можно помереть.

— Каштаны! Каштаны! — заорала какая-то баба прямо мне в ухо, и уже через пару секунд я, расставшись с оболом, забрасывал в рот орех за орехом. Вкусно!

— Рыба! Рыба! — донеслось впереди.

Заветная цель недалеко. Я зашел в знакомый переулок, где достаток жителей заметно отличался от обитателей центральных бульваров. Здесь даже дома не каменные, а построенные из привычных мне столбов, промежутки между которыми заделаны прутьями, глиной, камнями и прочей ерундой. И народец тут жил соответствующий: портовые чиновники низшего звена, средний комсостав с галер и мелкие лавочники. Народ, твердо стоящий на ногах и уважаемый, раз имеет дом в кольце стен, но отнюдь не богатый. Ой, а кто это стоит впереди?

— Уллио? — несказанно удивился я, увидев одноклассника-арверна. — Тебе чего надо? Дай пройти!

— Никуда ты не пойдешь, дерьма кусок, — усмехнулся он и ленивым движением достал нож. — У моего народа с эдуями свои счеты.

— Они вот прямо сейчас появились? — спросил я, осторожно пятясь назад. Взгляд у него был очень нехороший. — Восемь лет тебя это не волновало.

— Твоя родня мою деревню сожгла, — оскалился он. — Месяц назад. Гонец сегодня прискакал из наших земель. Мою сестру воин силой взял, а ее мужа убил. Имя Тарвос тебе о чем-то говорит?

— Дядьку моего так зовут, — осторожно ответил я, понимая, что крупно вляпался. Но куда и почему, решительно не понимал. — Тут какая-то ошибка. У нас нет с твоим родом вражды, Уллио. И у меня нет ее с тобой.

— А меня с тобой есть, Вороненок, — оскалился он. — Тарвос из рода Ясеня со своими людьми мою землю разорил, сестру обидел, скот увел, клейтов(1) наших побил. Его тут нет, так я с тебя за обиду спрошу.

— Поезжай домой и там спроси, — попытался я, но тщетно. Уллио уже все решил.

— Поеду и спрошу, — усмехнулся он. — Диплом получу только и сразу поеду. Мы с парнями прошлым летом славно повеселились у вас. И в этом году еще раз наведаемся.

Сто первый прием карате — изматывание превосходящего противника длительным бегом. Им я владею в совершенстве. Потому-то и не стал вести бессмысленные переговоры, а развернулся и побежал по переулку, слыша позади гулкие шаги.

— Да нет! — я остановился так резко, что едва не пропахал землю сандалиями. — Мой дядя что, и твою сестру изнасиловал? Он не так могуч, я бы знал.

Ток, третий из арвернов, стоял на выходе из переулка и тоже поигрывал немаленьким ножиком.

— Уллио тебе сказал, мужа его сестры убили, — пояснил Ток. — А он двоюродный брат моей матери, близкая родня. Так что конец тебе, Вороненок.

— Долбанная Арверния(2), — сплюнул я, прижавшись спиной к двери первого попавшегося дома. — Деревня сраная! У вас же там все родственники.

Как я и надеялся, в районе у порта жили люди небогатые, дорогостоящих замков не имеющие. Потому-то через секунду я уже стоял за дощатым полотном, изо всех сил удерживая веревочную петлю, заменявшую здесь дверную ручку. Дом зашатался под могучими ударами, а я оглянулся по сторонам.

Убогая лачуга, хоть и дом за стеной. Тут бедно, но чисто. Чистота в Талассии священна. Любой босяк ежедневно моется и прожаривает одежду от насекомых. Каждая баба с религиозным остервенением белит свою лачугу известкой и метет утоптанный в камень земляной пол. Прослыть грязнулей для правоверной почитательницы Великой Матери хуже, чем стать прокаженной. У всего этого есть и практическая сторона. Бедные дома топятся очагом, и если не делать регулярную уборку, то стены зарастут таким слоем сажи, что жить там станет невозможно. Легкие, забитые мелкой дровяной гарью, просто разорвет кашлем. Впрочем, тут не земли сенонов. В Массилии у очага греются от силы два месяца в году, ну пусть три. Тут же юг.

— Да чтобы такое прихватить? — я в дикой тоске оглянулся по сторонам.

Обмазанные жидкой глиной стены, пресловутый очаг, который сегодня еще не разжигали, и грубо слепленная фигурка божества. Великая Мать с младенцем Сераписом на руках укоризненно смотрит на меня уродливо намалеванными глазами. Вдоль стен — скамьи, покрытые тряпьем, посередине комнатушки — основательный, сколоченный из тяжелых досок стол. У него одна ножка короче, и под нее подсунули крупную щепку. Наверх идет узкая, крутая лестница, ходить по которой опасно для жизни. Если упасть, недолго и шею свернуть. На ее ступенях стоит малышка лет восьми, которая смотрит на меня с нарастающим ужасом. Еще бы, белоголовый кельт вломился в дом. Мы же все как один разбойники. Эта кроха, маленькая и худенькая не по годам так боится, что даже закричать не может. Ее губки дрожат, а глаза наливаются слезами.

— Я не обижу тебя, — спешно сказал я. — Меня лихие люди догнали. Отец дома есть?

— Нету! — покачала она чернявой головкой, отчего-то вмиг успокоившись. — И мамки нету. Она на рынок пошла. Мы с Кариссой вдвоем. Но она сиську поела и спит.

— Нож есть в доме? — спросил я, и она кивнула.

— Великой Матерью заклинаю, дай, — торопливо сказал я. — Иначе они сюда ворвутся, и нам с тобой не поздоровится. Они очень плохие люди.

— Они тоже кельты? — наклонила она головку. — Как ты?

— Ага! — тоскливо ответил я, глядя, как корявая коробка понемногу отделяется от стены. Ее сейчас просто вырвут. Ток и Уллио парни на редкость здоровые.

— А ты коров угонял? — спросила меня девчушка. — Мамка говорит, все кельты -разбойники. Они все время чужих коров угоняют.

— Я в гимнасии учусь, — с трудом сохраняя спокойствие, ответил я ей. — Я коров не угонял. А вот те дяди точно угоняли. Так дашь нож?

— Дам, — кивнула девчушка. — Ты симпатичный. Я бы за тебя вышла замуж, хоть ты и дикарь. Лицо такое у тебя такое…

Какое у меня лицо, я так и не узнал, потому что хлипкое дерьмо, которое здесь служило дверью, натужно хрустнуло, и в проеме появились довольные рожи моих одноклассников. Некоторое вынужденное ожидание на пользу им не пошло. Они были в ярости.

А ведь они не соврали, — почему-то подумал я. — Совершеннолетие у нас в пятнадцать. Значит, они и вправду ходили в прошлом в году в набег. Прямо на каникулах. И насиловать пришлось, и убивать. Хороши старшеклассники, ничего не скажешь. А меня вот отец не пустил…

— На! — девчушка сунула мне в ладонь теплую рукоять и загрохотала голыми пятками по скрипучей лестнице. Она явно не дура, жизнь в бедном районе рано наделяет людей здравомыслием.

— Ох и нож! — восхитился я.

Лезвие длиной сантиметров семь, сточенное почти что до состояния шила. Им тут чистят рыбу. Вот и чешуйка прилипла. Самое то, что надо сейчас. У Тока и Уллио заправские поясные кинжалы, которыми можно рубиться не хуже, чем мечом. И как по городу с такими прошли? Стража не жалует кельтов с тесаками подобного размера. Могут и под замок посадить до самого отбытия обоза. Или вообще не пропустить в город.

— Ну, бог не выдаст, свинья не съест, — выдохнул я, полоснув по пальцам Тока. Он держал руками выломанную дверь.