В южных лесах еще водились волки, но в больших городах, таких как Дубровник или Триест, уже давно властвовали люди. Цыгане занимались торговлей и кое-каким ремеслом, обслуживая местное население, и, хотя Джета ненавидела церковные дворы и скотобойни на окраинах городских кварталов, еще больше она ненавидела вечернее ощипывание и разделку куриных тушек. Уж слишком живыми ей казались кости. Но величайший ужас ей внушали человеческие мертвецы. Их кости были хрупкими и сухими, и ей, маленькой девочке в цветастых юбках, приходилось быть осторожной: они могли заплясать от одного лишь движения пальца. Она помнила, как в свете фонаря одиноко сидела у смертного одра своей даки-дедж[4], заставляя руку старухи подниматься к щеке, как делала она при жизни. И пока у костра снаружи пел и плакал табор, внутри Джеты бурлила запретная сила. Все ее кости, все ее маленькое тело охватила ответная боль, острая пульсация заставила ее задыхаться и плакать. Когда умерла даки-дедж, ей было пять лет. В ту ночь испуганная Джета поняла, что умеет делать.

Сращивать и разбивать кости.

Это было ее проклятием. В каждом человеческом теле примерно двести шесть костей, и Джета чувствовала каждую из них, пересчитывая их вновь и вновь. Мягкая ключица, похожая на плечики для одежды, на которых висит тело. Крошечная подковообразная подъязычная кость, не связанная ни с какими другими костями, а плавающая в мягких тканях, словно камень в банке с желе. Бедренные кости, длинные и крепкие, как дядины ломики. Она ощущала, как скрипят колени стариков, когда те идут рядом с лошадьми. Летними вечерами Джета сидела среди младенцев у костра, чувствуя, как срастаются пластины их черепов, а волосы у нее на руках встают дыбом.

Казалось, что она стоит в реке, тянущей ее за собой. Тяга к живым костям была слабее, по крайней мере поначалу. Но Джете всегда приходилось широко расставлять ноги и держаться, чтобы ее не унесло.

Со временем она уже не могла справиться с окружающим ее шорохом костей и скрывать свою истинную натуру. Рядом с большим количеством тел у нее кружилась голова, и тогда она зарывалась в тетины юбки. Родные не понимали ее, но видели, как Джета тосковала по одиночеству и свежему воздуху, как бледнела и начинала дрожать, когда они приближались к деревням и городам, и вскоре дядя, испугавшись, направил табор в глухие леса к северу от Мостара. И вот одним весенним днем, когда Джета рубила там хворост, топор выскользнул из хватки и отсек средний и указательный пальцы ее левой руки. И тогда ужас вновь нахлынул на Джету. На ее крики из-за сосен прибежал дядя, он обмотал ее окровавленную руку своей рубахой и понес девочку вниз по склону к повозкам. У нее кружилась голова, ее тошнило от боли. Но когда тетя развязала ткань, чтобы очистить рану, все увидели обрубки пальцев с окровавленным мясом, из которых, словно весенние побеги, торчали белые косточки. Ее тайна была раскрыта.

Она была уродом и монстром. И если с первым еще можно было смириться, то со вторым — никогда. В те же страшные дни к ним пришел незнакомец. В памяти Джеты все перемешалось, казалось, все произошло одновременно: топор, кровь, новые кости, гаджо, пробирающийся сквозь прохладную хвою, с красным лицом, цепляющийся большими пальцами за жилетку, хоть он и виделся ей лишь порождением воображения. В ее воспоминаниях оранжевое солнце отбрасывало длинные тени на горные склоны. Жилетка незнакомца была в пятнах засохшей крови, на голове красовалась черная шляпа с узкими полями. Он немного походил на медиума из Вены, с которым ее табор как-то столкнулся прошлой осенью. Этот человек прибыл на корабле, поезде, телеге и пешком с запада, из огромного города под названием Лондон. Его звали Коултон.

По его словам, он пришел за Джетой.

И она испугалась. Всю жизнь ее учили бояться большого мира, в котором живут гаджо. Они поработили ее народ, изуродовали ее дядю, они плевались при виде цыган, насмехались и издевались над ними с порога своих домов, когда мимо проезжали повозки. Но этот гаджо до поздней ночи сидел у их костра, и дядя, казалось, не возражал, этот человек говорил на ломаном цыганском, а ее дядя отвечал низким, грохочущим голосом. Она слышала их разговор, лежа одна под звездами, оторванная от всех, никому не нужная. Она слышала тяжелый звон монет на плаще дяди, слышала его медленные, недовольные вздохи. На следующий день он отрезал ей волосы, тетя сняла башмаки и вымыла ей ноги в тазу. После ее поставили босиком на землю, а она стояла и плакала, пока остальные члены табора собирали повозки и совершали над ней знамения мертвых, как они делали с ее даки-дедж, вот только Джета не была мертвой. Она стояла, зажав искалеченные пальцы с костями под мышкой, а боль, словно натянутая веревка, удерживала ее в вертикальном положении. Она продолжала плакать, пока повозки разворачивались и со скрипом навсегда уезжали из ее жизни, а страшный англичанин просто сидел и задумчиво глядел на пепел костра. На тот момент ей было восемь лет, и с тех пор она больше никогда не видела своих тетю и дядю.

Кости двух отрубленных пальцев восстановились, но плоть с кожей вокруг них нет, ибо то, что разрублено топором, никогда уже не станет целым.

Это случилось шесть лет назад, в другом месте. Теперь она была совсем другой. Четырнадцатилетняя Джета спокойно смотрела в дребезжащее окно наемного экипажа, наблюдая за проплывающими мимо шотландскими пейзажами, и вспоминала. О том, что было раньше, о том, что она потеряла. Ночью выпал снег, и белые дорожки уже почернели от грязи проезжающих повозок.

Детство ее выдалось не самым лучшим. Маленькой Джета испугалась бы того, во что она превратилась. Она убивала взрослых мужчин и женщин в грязных переулках Уоппинга, и вовсе не из крайней нужды; она убивала людей в Олдгейте и Саутварке ради выгоды и цели, а теперь была готова убить кого угодно в любом районе по приказу спасшего ее человека. Кожа ее была такой же смуглой, как у дяди, а смоляные волосы — как у тети. Она заплетала их в две косы, свисающих на грудь, как у даки-дедж. Густые брови соединялись в длинную строгую линию. Губы были полными, глаза — такими же черными, как и волосы, жесткими, кроме тех случаев, когда в них попадал солнечный свет. Тогда в их глубине мелькала та маленькая девочка, которой она была раньше. Но ярость к табору никогда не покидала Джету и отражалась в сжатой челюсти и свирепости взгляда. Гнев жил внутри нее так долго, что стал ее частью, как талант, как отполированные до блеска желтые кости двух пальцев на левой руке. И то, что она ненавидела больше всего, то, что винила во всех своих страданиях, в своем мрачном одиночестве, во всем, что ей довелось испытать за короткое время пребывания на этой земле, было именно тем, что делало ее особенной, — талантом. Будь все они прокляты.

Она подняла лицо. Напротив сидела мисс Рут и наблюдала за ней.

— Постараемся закончить побыстрее, — сказала та, разглаживая одеяло у себя на коленях.

Мисс Рут была намного старше Джеты и обидчива по натуре, а еще не любила надолго оставлять подземный мир Водопада. Когда-то, давным-давно, она была обращателем, пока ее не покинул талант, после чего испуганную и одинокую девочку вывезли из Карндейла. Пять лет она выступала в роли посредницы между Клакером Джеком и Джетой. Именно Рут устроила Джету в тот сомнительный пансион в Биллингсгейте, где костяной ведьме разрешили жить в обмен на кое-какие услуги.

Стальные седые волосы, бледно-голубые глаза и темно-синий плащ вкупе с ее неподвижностью придавали Рут по-зимнему холодный вид.

— Тебе нужно принять настойку, — сказала она.

Экипаж резко затормозил на покрытой слякотью дороге. Рут достала из сумки у своих ног маленький пузырек из граненого стекла и капнула три прозрачные капли во фляжку с холодным чаем. В сумке тихонько звякнули другие флаконы — яды, кислоты, темные зелья.

— Я тебе не домашняя собачка, — прошептала Джета тихо, почти про себя.