Джета смутно вспомнила высокого, сурового и страшного мужчину. Того самого, что отправил ее в работный дом.

— Ну и черт с ним, — пробормотала она.

— Хм-м. Надеюсь, Генри Бергаст сейчас как раз с чертями в аду.

— Я бы и сама охотно отправила его туда, — сплюнула Джета.

— Ну, посмотрела бы я на твои попытки, — тихо сказала Рут, словно опасаясь, что предмет их разговора оживет. — Слабый на его месте так долго не прожил бы. Ты не единственная, кого он отверг. Клакер Джек, узнав о его смерти, поднял бокал — ты знаешь? И еще поднял бокал за всех, чья жизнь оборвалась из-за всей этой «банды талантов».

Последние слова прозвучали с отвращением. Джета попыталась представить Клакера Джека, произносящего тост. Он всегда заботился о ней, присматривал за ней, любил ее — может, даже несмотря на ее талант. Но внутри него таилась ненависть, острая ненависть к Карндейлу. Она снова посмотрела на остров и обратила внимание на то, что половина его поверхности как бы приподнята, словно крышка консервной банки. Из переплетения корней вяза в стороны торчали тонкие ветки, похожие на руки мертвецов.

Но со стороны монастыря Джета не ощущала ни тяги, ни боли, ни смутного предчувствия. Ее кости не ныли. Иначе и быть не могло. Если глифик и существовал там когда-то на самом деле, то он давно исчез с лица земли. Остров был мертв.

Они отправились в поездку ради испорченной пыли.

Они отбыли с вокзала Кингс-Кросс, всю ночь прислушиваясь к реву паровоза, и уже приближались к Питерборо, когда зимнюю тьму прорезали первые лучи красного солнца. Они проделали долгий и утомительный путь из Эдинбурга в Карндейл. Джета должна была выполнить для Рут роль ищейки — найти кости погибшего в пожаре таланта, повелителя пыли, слуги другра и убийцы детей. Кости человека по имени Джейкоб Марбер. Если его тела не окажется в Карндейле, им придется прочесать кладбища и улицы Эдинбурга. Ибо его тело должно было где-то оставаться, а пыль до сих пор сохраняла свои силы.

И Клакер Джек очень хотел бы заполучить ее.

Все это Джета знала потому, что Клакер сам решил об этом рассказать. Но она не была настолько глупа и понимала, что о многом он мог умолчать. Например, почему для такого задания потребовались они обе. Или о том, что другр может оказаться реальным существом, а не просто кошмаром. До Лондона быстро дошли слухи о сожжении Карндейла, о гибели его глифика, о разрушении его орсина. Даже Джета, державшаяся в тени, как клочок тьмы на фоне еще более кромешной тьмы, спустя несколько дней узнала о судьбе института и смерти его устрашающего директора Генри Бергаста. Услышав новости, она испытала острое чувство удовольствия. Зашла в первую попавшуюся шоколадную лавку и, не обращая внимания на взгляды других посетителей, заказала целую коробку карамелек. Она была удивлена, когда несколько месяцев спустя Клакер Джек предложил лично увидеться с ней по поводу Карндейла.

Они встретились на скотобойне и прошли между висящими на крюках, все еще истекающими кровью тушами. В дверном проеме их дожидалась Рут. С тех пор как Джета видела Клакера Джека в последний раз, он постарел. Или она повзрослела. Во всяком случае, он выглядел иначе — более хрупко, — и она ощутила это. В его глазах промелькнула нервозность, словно он совсем не доверял ей, и Джете не понравился этот всполох. Ей хотелось сказать, что она благодарна ему, что многим ему обязана, что он ей в некотором роде как отец. Разве не он спас ее, не он вырвал ее из того ужасного Общества вспомоществования дамам, не он, зная о ее таланте, все равно взял ее себе под крыло? Разве не он сказал, что она может стать чем-то большим, чем просто талант? Почему же сейчас он смотрит на нее так строго?

На сером лице застыла маска серьезности, взгляд был суров. Итак, она должна найти тело Джейкоба Марбера. Рут извлечет из трупа испорченную пыль, изолирует и сохранит ее, а Джета сотрет все улики и возможных свидетелей. В Эдинбурге они должны были узнать все о судьбе Карндейла, о том, что случилось с экспериментами Генри Бергаста. И о судьбе старых талантов. Неужели погибли все до единого? «О да, это очень любопытно, — тихо сказал Клакер Джек, раздвигая свисавшие в виде занавеса цепи. — Очень любопытно».

«Конечно же, я был знаком с Генри Бергастом, — прошептал он, придвигаясь ближе. — Не совсем мальчиком. Но уже после того, как меня выставили из Карндейла. Мы переписывались много лет. Я наблюдал за тем, как он меняется. Во многом я с ним не соглашался. Но когда мы перестаем прислушиваться к миру — мы перестаем его понимать. Бергаст отличался блестящим умом, следует отдать ему должное, но умом, лелеющим ужасные планы».

Снаружи доносилось мычание скота в загонах. Ботинки оставляли кровавые следы на бетонном полу.

Джета и Рут развернулись и пошли прочь от озера. Поднявшийся ветер разбрасывал снег и развевал их юбки. Белое небо темнело. Далеко на склоне высилась черная усадьба, похожая на терпеливо замершего на месте паука.

Джета ни за что не стала бы горевать о Карндейле, каким бы он ни был. Не стала бы скорбеть ни по глифику, который нашел ее в своих снах далеко в восточных лесах к северу от Мостара, ни по орсину, который придал глифику сил. Ни по Коултону, который привез ее в Лондон. Сначала они ехали в поезде из Вены, где ее доводили до обморока полчища человеческих костей, а затем, уже медленнее, по пустым сельским пейзажам, пока Коултон продолжал наблюдать за тем, как девочку мучает ее собственный талант. Ведь в конце концов он тоже бросил ее. Она не стала бы горевать и о Харрогейт, той ужасной женщине в черной вуали, которая держала ее в подвале, испытывая и задавая вопросы. Не стала бы горевать и обо всех детях, которые счастливо жили здесь в своего рода семейной обстановке, окруженные никогда не ведомыми ей заботой и любовью. Нет. И никогда-никогда она не будет оплакивать то чудовище Бергаста, который приехал в Лондон, чтобы ночью посмотреть на нее в свете кривого фонаря и с неодобрением покачать головой в знак отказа.

«Она нам не подходит», — сказал он.

На следующее утро Коултон оставил ее на пороге работного дома для сирот в Степни с пожертвованием в две гинеи на содержание и складной коробкой, в которой лежала единственная смена одежды. По ночам она закрывала глаза, и, пока другие дети спали, от тяжести их костей у нее кружилась голова, ее тошнило. Теперь ее табором были эти гаджо. Весь нечистый мир. Она представляла большой зал Карндейла, каким его описывал Коултон, смех таких же, как она, маленьких костяных ведьм и прочих бегающих по коридорам талантов, собирающихся вместе за едой. В восемь лет она еще очень плохо понимала английский и постоянно плакала во сне. В Степни Джета пробыла недолго; ее койку с явным удовольствием отдали другой сиротке, а она отправилась бродяжничать среди сточных канав в трущобах Сент-Джайлс-Хай-стрит, воруя, вступая в драки за объедки с другими бездомными. И постоянно сжимая руками череп от боли из-за тысяч мелких костей в этих телах, обматывая собственные костяные пальцы тряпками, словно прокаженная, чтобы скрыть правду о себе. Вплоть до того дня, когда перед ней появился высокий грязный мужчина в плохо подходящих друг другу предметах гардероба. Он опустился рядом с ней на колени, снял с головы шелковую шляпу и прошептал, что знает, кто она такая.

Так она впервые увидела Клакера Джека.

Он забрал ее из трущоб, забрал из прежней жизни, все время шепча о том, что Бергаст и Карндейл поступили с ней плохо, о том, что его когда-то бросили, как и многих других, и что они с Джетой не такие уж и разные, несмотря на ее талант. Они могли бы стать почти что семьей. В стоявшем у обочины обшарпанном экипаже сидела мисс Рут, которая осмотрела ее с ног до головы, словно оценивая кусок мяса, а затем отвернулась.

— Мы будем кормить тебя и заботиться о тебе, дитя, — сказал Клакер Джек, похлопывая по перегородке и подавая сигнал извозчику. — А со временем ты найдешь способ отплатить нам.