— Девятка… Валет… Туз… — монотонно бубнил банкомет. — Семерка!

Карта легла налево.

— Бита! — радостно выкрикнул кто-то из соседей.

— Моя взяла! — Сгребая выигрыш, Мирон ощутил, как радость бьет в голову крепче шампанского.

Игра затягивалась. Поручик метал ровно, без эмоций, словно неживой. Кучка ассигнаций росла. Выигрыши множились, ставки удваивались. Казалось, удача поймана за хвост. Мирон не замечал переглядываний банкомета и стоявшего за спиной элегантного господина с напомаженными усами, Князя, как его здесь звали.

Пассажира — так на жаргоне катал называли жертву — просто прикармливали, давая заглотить наживку поглубже.

— Позвольте повысить куш, — вкрадчиво предложил поручик, вскрывая новую колоду. — Игра идет вяло. Не желаете ли рискнуть по-крупному?

Опьяненный успехом, Мирон развязно кивнул. Сейчас ему был сам черт не брат.

— Валяй! Ставлю все!

Из карманов полезло все, что было: «синицы», «красные», даже пара «петухов» — двадцатипятирублевых бумажек. Гора денег выросла на сукне.

— Атанде, — вдруг произнес Князь за спиной, якобы случайно задев локтем стопку золотых соседа.

Монеты со звоном раскатились по полу. Все, включая Мирона, инстинктивно повернули головы на звук.

Рука Поручика сделала неуловимое движение — «вольт». Ловкость, отработанная годами: «заряженная» колода, лежавшая на коленях, мгновенно сменила ту, что была на столе.

Когда управляющий повернулся обратно, все было по-прежнему. Банкомет спокойно держал карты, ожидая ставки.

— Тройка, — хрипло каркнул Мирон, бросая карту на стол. — Иду ва-банк!

В зале повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в свече и как тяжело, с присвистом, дышит понтер.

Поручик медленно потянул карту.

— Дама… Десятка… — Голос звучал как приговор. — Тройка.

Карта легла направо. В пользу банка.

— Убил, — коротко бросил банкомет, сгребая лопаткой гору денег.

Мирон застыл. Мир качнулся и поплыл. Кровь отлила от лица, превратив его в маску из серого теста.

— Как… — губы помертвели. — Не может быть…

— Желаете отыграться? — любезно осведомился сзади Князь, положив руку на плечо. — Удача переменчива, сударь. Следующая талия может все исправить.

Судорожный обыск карманов. Пусто. Ни копейки. Но остановиться было уже невозможно.

— Векселя… — Дрожащие руки расстегнули сюртук. — У меня есть векселя… Казенные… И расписка… Под залог имущества…

На зеленый бархат легла пачка бумаг. Деньги, выделенные на дрова и пропитание сирот. Все, что составляло его жизнь, карьеру и будущее.

Поручик брезгливо взял бумаги двумя пальцами, изучил.

— Принимается, — сухо кивнул. — Но это последний кон.

Холодный пот выступил на лбу. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах.

— Туз! — выкрикнул управляющий, швыряя карту. — Туз червей!

Последний шанс. Взгляд прилип к рукам банкомета.

Первая карта. Вторая.

— Туз, — равнодушно объявил Поручик.

Карта упала направо.

— Бита.

Кусок картона лежал на сукне.

Мирон не знал, что против него применили «галантину» — подпиленную карту, которая в руках мастера превращается в то, что нужно.

Шулера переглянулись. Поручик аккуратно собрал векселя и расписки.

— Благодарю за игру, сударь, — произнес ледяным тоном Князь, давая понять, что «аудиенция окончена». — Полагаю, вам пора.

Мирон Сергеевич медленно поднялся. Ноги стали ватными, в ушах стоял гул. Никто не смотрел на него. Публика потеряла интерес к неудачнику.

Управляющий приютом побрел к выходу, шатаясь, как пьяный, хотя хмель давно выветрился, оставив ледяной ужас от содеянного. Швейцар подал сюртук, но Мирон даже не заметил этого, выйдя на улицу в одном жилете.

Петербургская ночь встретила сырым туманом. Сделав несколько шагов, приютский управляющий прислонился к холодной стене, сползая вниз. Впереди не просто нищета. Впереди долговая тюрьма, позор, каторжные работы за растрату чужих денег.

А в ярко освещенном окне третьего этажа слышался звон бокалов и чей-то веселый смех. Там уже ждали нового пассажира*.

* — пассажир — на жаргоне шулеров — игрок, которого мошеннически обыгрывают по сговору целой компании.

Глава 4

До нашего чердака я добрался уже в сумерках. Ноги гудели так, словно отшагал этап до Сибири, а в голове шумело от бесконечных разговоров и схем.

Быстро заскочил на черный ход, миновал пролеты, перепрыгивая через ступеньку. Настроение было боевое. Дверь на чердак открылась с привычным скрипом.

Шагнул внутрь, ожидая увидеть суету сборов. А вместо этого меня встретила теплая, сонная, одуряющая тишина.

Картина маслом: «Приплыли».

В углу, у самой теплой трубы, где мы устроили лежбище, царила идиллия. Штырь, раскинув руки, дрых без задних ног, пуская слюну на рукав. Рядом, свернувшись калачиком, посапывал Бекас. Рыжий и вовсе зарылся с головой в кучу тряпья, укрывшись теми самыми казенными одеялами, что мы с таким риском вынесли из приюта.

Волки, мать их. Плюшевые.

Это было то самое болото, из которого я пытался их вытащить. Расхлябанности, бардака и всеобщей тупизны.

Медленно, стараясь не шуметь, закрыл за собой дверь на засов. Никто даже не пошевелился.

Пройдя в центр «лагеря», развернулся. Тяжелый взгляд уперся в безмятежную рожу Штыря.

— Подъем, — произнес я тихо.

Реакции ноль. Только Рыжий чмокнул во сне губами.

Ах так…

Размахнувшись, я с оттяжкой, носком сапога, въехал Штырю в бок. Не чтобы ребра сломались, а чтобы сон сняло мгновенно, вместе с благодушием.

— Рота, подъем! — рявкнул я так, что с балок посыпалась вековая пыль. — Вы чего разлеглись, бакланы? Отдых здесь устроили?

Штырь подскочил, как ужаленный, путаясь в одеяле. Глаза безумные, со сна ничего не соображает, рот разевает, как рыба на льду.

— Ты чего⁈ — взвизгнул он, потирая ушибленное место. — Чего лягаешься⁈ Ночь на дворе!

— Именно, — процедил я, нависая над ним. — Ночь. Почему не на валу?

Остальные тоже зашевелились. Сивый сел, хлопая глазами, Кремень завозился в своем углу, хмуро глядя на меня исподлобья.

Штырь вскочил на ноги, отшвырнув одеяло. Страха в нем сейчас не было — только возмущение. Искреннее негодование человека, которого незаслуженно обидели. Он встал в позу, уперев руки в боки, всем своим видом показывая, что бунт на корабле имеет под собой веские основания.

— А на кой ляд копать, Пришлый? — выплюнул он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты в угол глянь!

Он ткнул грязным пальцем в сторону сваленных в кучу мешков, где был свинец.

— Там три пуда лежат мертвым грузом! — Голос Штыря сорвался на фальцет. — И чего? Мы там будем горбы ломать, в земле ковыряться, как черви? Чтобы потом этот свинец в угол сложить? Или солить его будем?

— Пахан, ну скажи ему! — заныл Штырь, ища защиты у «старшего». — Дело-то тухлое. Загонял он нас, как ломовых, а выхлопа — шиш. Мы что, кроты слепые, чтоб задарма землю рыть?

Взоры всех присутствующих, от Сивого до мелкого Рыжего, скрестились на атамане. Они ждали. Ждали, что скажет сила. Если Кремень сейчас поддержит бунт — моя власть рассыплется, как карточный домик.

Ему явно не хотелось влезать в свару. С одной стороны — я, приносящий фарт и деньги. С другой — его «стая», уставшая и ноющая. Но инстинкт «своего парня» перевесил.

— Пришлый, ну правда… — прогудел он басом. — Чего ты звереешь? Куда нам его? Солить, что ли? Пацаны ноги сбили, пока таскали туда-сюда.

Он наконец поднял на меня тяжелый взгляд. В нем читалась усталость и немая просьба: «Не нагнетай».

— Может, передохнем, а? А то и впрямь — спины ломим, а гора в углу растет.

По чердаку пронесся гул одобрения.

— Во-во!

— Дело говорит!

— Отдохнуть бы…

Смотря на них, я прямо чувствовал, как внутри натягивается струна. Вот оно. Кризис жанра. Демократия в действии. Стоит дать слабину, стоит сказать: «Ладно, парни, отдыхайте», — и все. Завтра они найдут причину не идти на дело, потому что дождь. Послезавтра — потому что живот болит. А через неделю вновь объедки.