— Я, конечно, все замаскировал, насколько смог, — продолжил Упырь. — Дерн на место вернул, ветками присыпал, грязью замазал. Но, Сеня, так долго не протянется. Они ж тупые и жадные. Придут завтра, опять накопают и бросят. День-два — и часовые заметят ямы. Поставят пост, и накроется наша свинцовая жила. А то и нас попробуют там подстеречь.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Может, встретить их там? — предложил Упырь, доставая из сапога тяжелую свайку и поигрывая ею. — Ночью. И ноги переломать? Чтоб до вала не дошли?

В его голосе звучала такая холодная, спокойная угроза, что я понял: он это сделает с удовольствием. За всю ту грязь и страх, что они натерпелись сегодня.

— Встретим, — пообещал я ледяным тоном. — Обязательно встретим. Вал общий, а свинец — наш. Тесно нам становится на одной грядке. Но не сегодня.

Я посмотрел на измученных парней.

— Сегодня нам силы для другого нужны. А с Кремнем мы разберемся. — Я выдохнул, загоняя ярость поглубже, и добавил тихо, но твердо: — Погодите падать. Спать будете потом. Сейчас слушать надо.

Кот и Упырь замерли, покачиваясь от усталости. В глазах Упыря читалось глухое раздражение — мол, имей совесть, командир. Но Кот, несмотря на трясущиеся руки, смотрел с интересом. Вор есть вор.

— Знаю, что на ногах едва стоите. Но гутен морген ждать будет.

Я вкратце, рублено обрисовал расклад: квартира, утренние часы, открытая дверь, спящие хозяева. Деньги в секретере.

— С шести до семи утра, — подытожил я. — Времени вагон. Но есть загвоздка. Секретер заперт. Замок немецкий, с секретом.

Я сунул руку в карман и вытащил стальные загогулины.

— Держи, — протянул я их Коту. — Это тебе.

Тот машинально взял инструменты. Грязными, сбитыми пальцами пощупал закаленную сталь, проверил упругость «натяга», оценил изгиб «крючка». И в его глазах, только что мутных от усталости, вдруг вспыхнула искра. Профессиональная.

— Немецкий, говоришь… — Кот повертел отмычку. — Тугие они. Там пружины злые.

— Ломать замок нельзя, шума много. Нужно чисто сработать.

Кот криво усмехнулся, размазывая глину по щеке. В этой ухмылке проступило что-то хитрое, задумчивое, почти философское.

— Знаешь, Сеня… — протянул он, глядя на отмычку как на драгоценность. — Я видел, как ты тогда замки открывал. Да подумал, это ж можно, наверно, любой замок ну… открыть. Ключ — он ведь для хозяина. Он рабство. Потерял ключ — и ты не хозяин больше. А вольному человеку ключ не нужен. Ему вот такая проволочка нужна. И тогда весь мир — твой дом.

Он хрипло, тихо рассмеялся.

— И начал пробовать. Иногда получается, иногда нет… Но когда щелкает — это, брат, музыка.

Кот сжал отмычки в кулаке. Рука его, до этого дрожавшая, вдруг замерла. обрела твердость.

— Попробую, — выдохнул он. — Немец, конечно, хитрая сволочь, но и мы не лаптем щи хлебаем. Ради такого дела… вскрою.

— Добро, — кивнул я. — Отдыхайте, час точно есть. Я разбужу.

В пять тридцать, когда серая мгла за стенами сарая стала чуть прозрачнее, я толкнул Кота в бок.

— Подъем, землеройки. Война зовет.

Он не застонал, нет. Открыл глаза сразу — мутные, красные, но вполне осмысленные. Упырь сел рядом, хрустнув шеей, и мрачно уставился в пространство, собирая себя по кускам.

— Вставайте. Времени в обрез, — торопил я. — И рожи отмойте. Вы сейчас на леших похожи, а нам в приличное общество идти. Работаем тонко, вид должен быть… ну, хотя бы не пугающий.

Пока парни молча и деловито поливали друг друга ледяной водой из ведра, сбивая корку семеновской глины, я сидел на ящике и медитативно протирал тряпочкой темный аптекарский флакон.

Chloroformium.

Жидкость внутри маслянисто плескалась.

Кот, мокрый, дрожащий от холода, но уже отмытый до приемлемого состояния, подошел ко мне. Он вытирал руки о штаны, разминая пальцы.

— Ну что, Сеня, — тихо спросил он, глядя на пузырек. — Идем?

— Идем.

— Секретер, значит… — Кот задумчиво пожевал губу. — Я пока спал, все думал. Замок-то я вскрою, если там не сейф. Инструмент твой — вещь. Но расклад, Сеня, гнилой.

Он говорил спокойно, без нытья.

— В чем гниль? — спросил я, хотя и сам знал ответ.

— Это не прихожая, где схватил и беги.

Кот посмотрел мне в глаза.

— Если разбудим кого, можем не успеть ноги сделать. Нас там и повяжут. Каторга.

— Верно мыслишь, — кивнул я. — Риск предельный. Но и куш, Кот, не чета пальто из передней.

— Это хорошо. Как мы заткнем-то? Подушкой? Шуметь нельзя.

— Нет, — покачал я головой. — Никакой мокрухи. Мы чтим уголовный кодекс. У нас есть наука.

Я поднял пузырек с хлороформом на уровень глаз.

— Что это? — Кот принюхался. — Эфиром тянет.

— Почти. Хлороформ.

— Это чем доктора людей морят, чтоб резать не больно было? — догадался Упырь.

— Именно. Гениальная вещь. Капнем на тряпочку, поднесем к лицу — аккуратно, без насилия. И будут спать как младенцы. Глубоко и сладко. Даже если мы в комнате плясать начнем с бубном — не проснутся.

Я увидел, как напряжение отпускает Кота.

— Точно не проснется? — уточнил он деловито.

— Гарантирую. У нас будет минут десять полной тишины. Тебе хватит на замок?

Кот усмехнулся, разглядывая свои сбитые, но все еще ловкие пальцы.

Я спрятал пузырек во внутренний карман.

Кот надел картуз, поправил его лихим, привычным жестом. В его осанке появилась та самая наглая, воровская уверенность.

— Ну, раз наука на нашей стороне… — хмыкнул он. — Тогда веди, профессор. Пощупаем мы это немецкое качество.

— С богом, — буркнул Упырь.

Мы вышли из сарая в предутренний туман. Город еще спал, не подозревая, что трое «химиков» вышли на охоту.

Глава 20

Гончарная улица встретила нас серой, промозглой сыростью. Город только продирал глаза, кутаясь в утренний туман.

Мы нырнули в глубокую, темную подворотню дома напротив. Отсюда были видны черный ход и парадный, а нас скрывала густая тень арки.

Кот, надвинув картуз на самые глаза, переминался с ноги на ногу, пряча руки в карманы. Упырь застыл каменным изваянием, только желваки ходили на скулах.

В тишине улицы раздавалось лишь ритмичное, шаркающее «шших-шших» — это дворники, вечные стражи петербургских мостовых, вышли на утреннюю вахту, сметая ночную грязь.

Наконец дверь, ведущая на черный ход, дрогнула и со скрипом отворилась.

На улицу выплыла фигура, закутанная в пуховый платок так, что виднелся только красный нос. Фекла. Кухарка.

Она была сонная, двигалась медленно, как в киселе. В руке покачивалась плетеная корзина. Старуха зевнула и, шаркая, побрела в сторону рынка, даже не оглянувшись на дверь.

— Пошла, родимая… — выдохнул Кот.

Мы проводили ее взглядами, пока она не скрылась за углом.

Прошла минута. Вторая.

Из полуподвала появилась новая пара.

Пелагея вышла первой — бодрая, яркая даже в этой серости. Следом, зевая и потирая глаза, плелась Анфиса.

Пелагея сразу взяла высокий темп.

— … А я ему и говорю, дураку старому! — громко, на всю улицу, начала она, картинно размахивая руками. — Ты почем рыбу берешь, ирод? Она ж тухлая! А он мне — свежайшая, мадам, еще вчера плавала!

Она цепким, быстрым взглядом просканировала окрестности. Скользнула по нашей подворотне, мазнула по бородатому дворнику, который, опершись на метлу, с интересом наблюдал за шумными бабами.

— Доброго утречка, Петр Ильич! — гаркнула Пелагея дворнику. — Чего не спится-то?

— Служба, — буркнул тот в бороду. — А вы чего, девки, ни свет ни заря?

— Так на рынок! Еды закупить, пока народу туда не набежало!

Они поравнялись с нашей подворотней. Пелагея шла уверенно, стуча каблуками. В тот момент, когда она оказалась точно напротив нас, ее левый глаз заметно прищурился, а рука нарочито медленным движением поправила сбившийся платок на шее.