— Четырнадцать рублей с копейками, — подвел я итог, сгребая деньги в кучу. — Плюс товару рублей на двадцать, а то и тридцать, если с умом пристроить. Живем, бродяги! Не зря мы к барыгам заглянули, ох, не зря!

В этот момент дверь скрипнула. На чердак поднялся Штырь.

Вид у него был унылый.

Увидев гору добра, Штырь буквально замер. Его маленькие, бегающие глазки расширились, в них полыхнула неприкрытая, жгучая зависть.

— Ничаво себе… — протянул он, подходя ближе и жадно ощупывая сукно.

Раскрыв рот, он слушал похвальбу парней о том, как разбегались торговцы и как мы «шерстили» лавки, и лицо его темнело. Походу, мелкий засранец чувствовал себя сейчас обделенным: чужим на этом празднике жизни.

Взгляд Штыря зацепился за пару лаковых штиблет, которые я вынул из мешка последними. Щегольская обувь, блестящая, с узкими носами.

Рука мелкого тут же потянулась к ботинкам.

— О! Мой размерчик! — воскликнул он, хватая штиблеты. — А то я босой, как собака, ноги сбил…

— Положь на место, — ледяным тоном оборвал его я.

Штырь замер, прижимая обувь к груди.

— Чего это? — вызверился он. — Всем, значит, добыча, а мне шиш? Я тоже в доле!

— Я сказал — положь, — повторил я, глядя ему в переносицу. — Не дорос еще в лаке ходить.

Объяснять ему, дураку, что оборванец в сияющих штиблетах — это красная тряпка для любого городового, что его сцапают на первом же перекрестке, я не стал. Много чести.

Штырь неохотно, с видимой злобой швырнул ботинки обратно в кучу.

— Ладно… А это чего?

Он уставился на серебряные часы-«луковицу» на цепочке, которые держал в руке. Те самые, отцовские часы студента, ради которых все и затевалось.

— «Бока»! — ахнул он. — Серебро! С «веснушками»! Это ж денег стоит немерено! Давай в котел, Пришлый!

Не обращая на него внимания, я спокойно сунул часы во внутренний карман куртки.

— Это не продается.

— Как не продается⁈ — взвизгнул Штырь, и лицо его пошло красными пятнами. — Ты чего, Пришлый? Крысишь? Самое жирное себе? Почему «бока» не в общий⁈ Жилишь, гад⁈

Атмосфера на чердаке мгновенно накалилась. Кремень и остальные насторожились, переводя взгляды с меня на взбешенного Штыря. Вопрос был серьезный. Утайка добычи по всем понятиям смертный грех.

— Это для дела, — процедил я сквозь зубы. — Студенту отдам. У нас с ним уговор.

— Какому такому «штугенту»⁈ — не унимался Штырь. — Мы, значитца, с делами такими на цугундер, того и гляди, загремим, а ты левому фраеру часы даришь?

Так, этот гад меня достал. Неторопливо подойдя к коротышке, я взял его за грудки, рывком приблизил его лицо к своему. Навис сверху, давя тяжелым, немигающим взглядом.

— Слишком много вопросов. Тут спрашиваю я, а ты — отвечаешь! — проговорил я тихо и жестко, вбивая каждое слово, как гвоздь. — И запомни, шкет: когда старшие говорят, ты не вякать должен, а исполнять. Сказано — для дела, значит, для дела. Пасть закрой и брысь под лавку.

Штырь осекся. Я отшвырнул его от себя. Отшатнувшись, он наткнувшись на Сивого. Тот отпихнул его тоже. Недобро поглядывая то на меня, то на блестящие штиблеты в куче тряпья, Штырь, злобно щерясь, отошел в угол.

Когда первый азарт утих, а Кремень с Сивым принялись бережно перекладывать сукно, я поднялся и обвел взглядом присутствующих. В углу, насупившись, сидел Штырь, то и дело бросая косые взгляды на гору добра. Бекас и пара мелких пацанов притихли, чувствуя, что время «праздника» подходит к концу.

— Лафа кончилась, — отрезал я, и голос мой прозвучал сухо, как щелчок взводимого курка. — На Сенную, пока пыль не уляжется, носа не казать. Пыжов сейчас землю носом рыть будет, а городовые в каждом переулке засады на «чихающих» устроят. Нам лишнее внимание без надобности.

Я повернулся к Штырю. Тот вскинул голову, в глазах промелькнуло ожидание — видать, надеялся на еще одно «чистое» дело.

— Займемся свинцом.

Штырь заметно сдулся. Его губы скривились, будто он хлебнул уксуса вместо водки.

— Значит так. — Я перевел взгляд на Бекаса и мелких. — Вы, четверо, ставитесь «на лопату». Штырь — за старшего. Каждую ночь — на вал Семеновского плаца. Копаете до рассвета. Чтобы ни одна душа вас там не видела. Днем все перебираете и моете. Норма — три пуда в день.

— Три пуда⁈ — Штырь не выдержал, вскочил, но тут же вспомнил про штиблеты и мой недавний «инструктаж», и голос его сорвался на сиплый шепот. — Пришлый, да мы там заживо ляжем! Спины же лопнут! Мы вон на Сенном за пять минут кошель сняли… а тут — в грязи ковыряться?

— На Сенном ты в проулке стоял, — напомнил я ледяным тоном. — А теперь делом займешься. Пока лето и тепло, надо брать, что земля дает. Зимой грунт не удолбишь, лопаты о камни поломаем. Это валюта, которая не горит и не портится.

Я смотрел, как Штырь нехотя опускается обратно на тряпье. Он только что видел легкие деньги, лаковые ботинки и триумф, а теперь я снова гнал его в сырую землю, к тяжелому и грязному труду. В его взгляде, который он старательно прятал, копилась не просто обида — там прорастала настоящая, ядовитая злоба.

«Пусть пашут, — мелькнула в голове холодная мысль. — Труд — лучший лекарь от дури. Когда руки от лопаты гудят, на бунты и глупости сил не остается».

Я тогда не понял одного: что судил по себе, по армейской муштре и суровым будням «диких» девяностых. Но Штырь не был солдатом. Он был уличным псом, который один раз попробовал на вкус парное мясо, и теперь корка черствого хлеба, заработанная мозолями, казалась ему не спасением, а личным оскорблением.

— Завтра на рассвете — первая сдача, — подвел я итог.

Вопросов не последовала. Повисла тяжелая тишина, в которой явственно слышалось, как «Волки» учатся не только кусать, но и тянуть лямку.

Я вышел из душного марева чердака, чувствуя, как в кармане приятно тяжелеет серебро и медь, «заработанные» на Сенной. Воздух на улице уже начал остывать, но город все еще гудел, переваривая события дня.

Ноги сами вывели к небольшой пекарне на углу, откуда несло так, что желудок предательски сжался.

Жрать хотелось, что аж кишки сворачивала.

— Слышь, хозяйка. — Я бросил на прилавок пятак. — Дай-ка пару саек. Да помягче.

Толстощекая баба, привыкшая обкладывать матом босяков, глянула на монету, потом на мое лицо и молча выдала два пышных, еще горячих батона. Я тут же принялся их грызть.

До 4-й Рождественской я дошагал быстро.

В полуподвале «Уюта» на этот раз пахло не только сыростью, но и слабым дымком — Костя послушался, протопил печь. Сам он сидел над книгами, и, хотя ввалившиеся щеки уже не казались совсем мертвенными, бледность никуда не делась. На столе сиротливо лежала корка вчерашнего хлеба — видимо, парень растягивал мои медяки как мог.

— Работаешь, химик? — Я вошел, кинув на стол одну сайку.

Костя вздрогнул, поправил очки.

— Спасибо… Я дров взял, как ты велел. И крупы. Сразу голова по-другому варить начала.

— Это правильно. Голодный мозг только о еде и думает, на науку места не остается. — Я присел на край скрипучей кровати. — Но я к тебе не просто так.

Медленно запустил руку во внутренний карман и выложил на стол серебряную «луковицу» на тяжелой цепочке.

Костя замер.

Он смотрел на часы так, словно я притащил в эту каморку частицу его прошлой, нормальной жизни. Медленно, дрожащими пальцами он взял «Павел Буре», поднес к самому лицу.

— Тикают… — выдохнул он, и я увидел, как на его глазах заблестели слезы. — Как? Пыжов бы их ни за что не отдал…

— Пыжов сегодня слишком занят — он чихает и проклинает весь белый свет, — усмехнулся я. — А часы твои вернулись. Считай, это мой вклад в твое светлое будущее.

Костя прижал часы к уху, слушая мерный ритм механики, и в этот момент я понял: теперь этот парень за мной и в огонь, и в воду. Я вернул ему не просто вещь, а веру в то, что справедливость иногда случается, если у нее есть кулаки и немного черного перца.

— Я… не знаю, что сказать. — Костя поднял на меня взгляд. — Проси, что хочешь. Я все сделаю, Сеня. Любой состав, любую реакцию…