Порылся где-то в недрах своих необъятных карманов и извлек на свет тускло блеснувший кругляш. Настоящий серебряный целковый.

— Гляди сюда. И слухай обоими ушами враз.

Старка небрежным движением подбросил монету, и та, сверкнув в свете коптилки, упала плашмя на маленькую стальную наковальню.

Дзы-ы-ынь!

Звук был чистый, высокий, долгий. «Хрустальный», можно сказать. Он висел в воздухе, дрожал, пел, не желая затихать. Это был голос благородного металла, который ни с чем не спутаешь.

— Слышишь? — прищурился лудильщик, поднимая монету. — Так поет серебро. У него голос есть. Звонкий, долгий.

Он спрятал рубль обратно и посмотрел на меня как на несмышленыша.

— А твой сплав… Свинец с оловом, поди… Знаешь, как он звучать будет? Как мокрая тряпка об стену. Или как плевок. Глухо. Бум — и все.

Старка постучал костяшкой пальца по свинцовой чушке, лежавшей на столе. Звук вышел тупой, ватный.

— Свинец — металл мертвый, вязкий, он звук в себе гасит. Олово немного звонкости добавит, но настоящего серебряного голоса ты не добьешься никогда.

Он назидательно поднял палец.

— Любой лавочник, Сеня, даже глухой как тетерев, первым делом монету на прилавок бросает. Это в плоть въелось. Услышит глухой стук — сразу городового кликнет. На крупных монетах, на рублях и полтинниках, ты погоришь сразу. Мгновенно.

Я молчал, переваривая услышанное. А ведь он прав. Черт возьми, прав. Про звон я как-то не подумал.

— Спасибо за науку, Осип, — глухо произнес я. — Учту.

— Значит, про рубли забудь, — подытожил Старка, видя, что урок я усвоил. — А вот мелочь…

Он порылся в кармане и выудил горсть темных, потертых кругляшей.

— Мелочь. Гривенник, пятиалтынный, двугривенный…. Вот их подделать — дело плевое. В них и так серебра-то кот наплакал, остальное — медь. Оттого они и звенят глухо, как горох в бочке, и чернеют быстро, и затираются так, что орла от решки не отличишь. На них мало кто смотрит, особенно на рынке, в грязи да суете.

Слушая мастера, я мотал на ус: логично. Мелочь — это действительно выход.

— Но тут другая беда, Сеня, — прищурился лудильщик. — На рубле навар большой. А на гривеннике? Чтобы заработать, тебе их надо тысячи отлить. Тысячи! Это завод нужен. А сбывать как? Придешь ты к купцу с мешком новеньких пятаков — он сразу неладное почует. Скажет: откуда у голодранца столько мелочи одной чеканки? И свистнет городового.

Старка замолчал, давая время осознать глубину ямы, в которую я собрался прыгнуть. Потом он наклонился ближе, так что прокуренная борода почти коснулась моего лица. Голос его упал до зловещего шепота.

— И вот тут мы подходим к главному. К цене риска.

— Тюрьма? — спросил я.

— Бери выше. За кражу, Сеня, если поймают, тебе розги дадут или в тюрьме помаринуют пару месяцев. В работный дом сошлют — не сахар, но жить можно. А фальшак… — Мастер сделал паузу, весомую, как удар молота. — Это подрыв государевой казны. Почитай, политическое дело, каторга. Бессрочная. В кандалах, в Сибирь, на Нерчинские рудники. Сгниешь там заживо! Загремишь на цугундер — костей не соберешь.

— На цугундер? — переспросил я незнакомое слово.

— Это мы так в армии говорили, — криво усмехнулся ветеран. — Сотня палок шпицрутенами, после которых мясо со спины лохмотьями летит. В общем, конец один — могила без креста. Подумай, Сеня. Стоит ли оно того?

Слушал я внимательно, не перебивая. Страх, конечно, холодил затылок, но отступать было некуда. За спиной — шестьдесят голодных ртов.

В голове тем временем щелкал невидимый калькулятор.

«Значит, рубли не льем — палево. Льем двадцатки, двугривенные. Самый ходовой номинал. Берем объемом. Сбывать мешками не будем — дураков нет. Раздам пацанам, пущу через рыночных торговок, через трактиры, поштучно, на сдачу. Конечно, сбыть такую массу мелочь трудно будет. Ну, что-нибудь да придумаем. Растворимся в массе».

— Спасибо, Осип, — спокойно ответил я. — Спасибо за предупреждение.

— Значит так, парень. Я тебе этого не говорил, ты меня не спрашивал. Медь тебе продал — чайник паять. Олово — кастрюли лудить. Понял?

— Понял, батя, — серьезно кивнул я, завязывая узел. — Спасибо за науку. И за металл. Твою доброту не забуду.

— Иди уж, — махнул он рукой, отворачиваясь к своему примусу. — И не попадайся.

Вышел в темноту переулка я, ощущая тяжесть узелка в руке. Ветер рвал полы куртки, но от мыслей было жарко.

Итак, расклад ясен. Металл есть — медь и олово на горбу. Цинк найдется на любой крыше. Теория гальваники от Кости получена. Предупреждение от Старки принято к сведению.

Чего нет? Без химии весь этот металлолом так и останется ломом. А еще нужно купить опий для собак. Запас денег еще теплился в кармане, но такими темпами завтра или послезавтра в нем останется одна пыль.

Значит, пора идти на дело. Образ пьяного барчука Сержа и его прихожей с богатой шинелью сам собой всплыл перед глазами. «Гутен-морген» — вспомнил я словечко Кота.

Но лезть наобум было нельзя. Следовало узнать расписание. Когда просыпается маменька-майорша? Когда уходит на рынок кухарка? Когда дрыхнет без задних ног сам Серж? Требовалась информация. А кто знает все о жильцах? Правильно. Соседи.

Те самые соседки Вари — Прасковья с Анфисой. Языки у них длинные, злобные, но за пару копеек или просто из желания перемыть кости господам они выложат все под чистую. Можно, конечно, и у самой Вари спросить, но вмешивать ее не хотелось. Тем более такие «информаторы» и в будущем пригодятся. Пора налаживать связи.

И, поправив узел на плече, зашагал в сторону Гончарной улицы. Операция «Гутен-морген» переходила в стадию разведки.

Глава 18

Добраться до Гончарной улицы труда не составило, хотя узел с металлом порядком оттянул плечо.

Дверь, ведущая в бывший угол Вари, находилась в полуподвале. Три стертых каменных ступени вели вниз, в каменный карман, где за облупленной, разбухшей от сырости створкой текла своя жизнь.

Сразу стучать я не стал, просто толкнул дверь плечом, и она неохотно, со скрипом подалась внутрь.

В комнате было тесно и сумрачно. Повсюду висели мокрые простыни, пододеяльники, чьи-то рубахи — бесконечные горы чужого белья.

Я нырнул под влажную простыню, пробираясь в жилой угол.

Там, за баррикадами, на столе горел огарок свечи.

За столом сидела Пелагея.

Она курила, держа папиросу в углу рта и щурясь. Где-то в углу, за ширмой, раскатисто храпела Анфиса — наработалась, видать.

Увидев меня, вынырнувшего из-за мокрой простыни, Пелагея даже не вздрогнула. Она медленно перевела взгляд на мое лицо, и губы ее скривились в ухмылке, обнажив провал на месте переднего зуба.

— Явился, не запылился, — хрипловато прокуренным голосом произнесла чернявая.

Она криво усмехнулась, демонстрируя отсутствие переднего зуба.

— Доброй ночи, барышня, — начал я, опуская узел на пол.

Она встала. Роста в ней было немного.

— Ты кралю свою увел? Увел. Вещички ее забрал? Забрал. А теперь сюда явился.

— Предложение есть к тебе, красавица, — улыбнулся я.

— Да срать я на это хотела! — рявкнула она шепотом, чтобы не разбудить Анфису. — Мы комнату втроем снимали. Вскладчину. А теперь Варька твоя хвостом вильнула, и платить нам с Анфиской? За двоих?

Она шагнула ко мне, уперев руки в бока.

— Мы тут не миллионщицы. Мы в накладе остались из-за тебя, спаситель хренов. Так что давай, раскошеливайся.

— С чего бы? — холодно спросил я. — Варя за себя платила.

— А плевать! — Пелагея сверкнула глазами. — Хозяйка с нас полную сумму требует. Ей без разницы, сколько тут рыл ночует. Так что гони монету! Или я сейчас такой хай подниму, что весь дом сбежится. А ты, я гляжу, с мешком… Ворованное поди? Городовому интересно будет посмотреть, что там у тебя звякает.

Она хищно улыбнулась щербатым ртом, явно чувствуя, что загнала меня в угол.