Я смотрел на ее оскал, на эту щербину, через которую она цедила угрозы. Пелагея баба крикливая, ушлая. Начни я сейчас права качать — визг поднимет такой, что хоть святых выноси. Да и нужна она мне для дела.

Медленно выдохнув, расслабил плечи и позволил губам растянуться в ленивой, нагловатой ухмылке. Тон сменил мгновенно — с делового на вкрадчивый, бархатный.

— Чего ты кипятишься, красавица? — промурлыкал я, делая шаг вперед.

Подошел вплотную.

— Такой женщине, как ты, — я скользнул взглядом по ее смуглому лицу, задержавшись на губах, — о деньгах думать вредно. От жадности, знаешь ли, морщины появляются, кожа сереет. Тебе о любви думать надо. О страсти.

Пелагея опешила. Она ждала ругани, оправданий или мольбы, но никак не этого. Секунду смотрела на меня, хлопая ресницами, а потом расхохоталась, запрокинув голову и бесстыдно демонстрируя выбитый зуб.

— Ишь ты, жених выискался! — фыркнула она, выпуская струю дыма мне в лицо. — Гляньте на него, люди добрые! Молоко на губах не обсохло, а туда же. Клинья подбивает! Женилка-то выросла?

В ее смехе уже не было злобы. Ей стало весело. Льстило, что парень, пусть и молодой, смотрит на нее как на бабу.

Я не отступил. Наоборот, наклонился еще ближе, почти касаясь ее уха.

— А ты проверь, — шепнул я с многозначительной ухмылкой. — Небось понравится. Мал золотник, да дорог. И в деле я, уж поверь, не мальчик. Удивить могу.

Глаза Пелагеи заблестели масляным блеском. Она млела. В этом убогом быту, среди пьяни и грязи, даже такой флирт был как глоток вина.

Она игриво пихнула меня кулаком в плечо, но отходить не стала.

— Ой, смотри, шкет… — протянула она, и голос ее стал тягучим, с хрипотцой. — Доиграешься ты с огнем. Мой Рябой узнает — он тебе ноги-то из задницы повыдергает. Он у меня мужик сурьезный, с фартовыми ребятами ходит. Ревнивый — страсть! Увидит, что ты тут хвост распушил — на лоскуты порежет.

— Рябой — это аргумент, — согласился я, не меняя тона. — Но мы же с тобой люди интеллигентные. Зачем ему знать, о чем мы тут шепчемся? Верно? — И подмигнул ей, чувствуя, что лед тронулся. Агрессия ушла, сменившись бабьим любопытством и снисходительностью. Теперь можно было переходить к делу.

— Твой Рябой где-то там ходит, фартит, — небрежно отмахнулся я, словно речь шла о соседском коте. — А я — здесь. Прямо перед тобой. И не с пустыми руками, а с предложением.

Резко отстранился. Игривая ухмылка сползла с моего лица. Вся лирика кончилась. Началась коммерция.

— Дело есть, Пелагея. Реальное. Не за спасибо.

Девица насторожилась. Перемена в моем поведении была слишком резкой, и ее уличный инстинкт сработал мгновенно. Она прищурилась, втягивая щеки.

— Какое еще дело? — буркнула уже без всякого кокетства. — Денег у тебя, я вижу, нет, раз ты тут соловьем заливаешься.

— Денег нет, — признал я. — Зато есть перспектива. Хочешь серьги? Золотые. Дутые, тяжелые, чтоб мочки оттягивали.

Зрачки Пелагеи расширились. Я попал в точку.

— И главное, — добавил я шепотом, вбивая последний гвоздь, — представь, как Анфиска на них смотреть будет, да и другие. Они ж от зависти лопнут. Позеленеют и удавятся. Будешь ходить королевой, а они — слюни глотать.

Пелагея сглотнула. Жадность боролась в ней с недоверием и явно побеждала по очкам.

— Брешешь, — сипло выдохнула она, но руки непроизвольно потянулись поправить платок, словно примеряя невидимые украшения. — Откуда у тебя, голодранца, рыжье? Украл поди?

Она вдруг спохватилась, вспомнив, что надо вести себя как подобает относительно честной женщине.

— Чего надо-то? — Она демонстративно уперла руки в бока. — Ты мне зубы не заговаривай. А ну как я сейчас крикну, будошника позову? Скажу — вор залез, узлы какие-то тащит!

Это был дешевый понт. Если бы хотела позвать — уже орала бы.

Я даже бровью не повел. Спокойно пожал плечами и сделал вид, что собираюсь поднять свой узел.

— Зови, — равнодушно бросил я. — Дело твое. Только серьги тогда не тебе достанутся. А какой-нибудь другой… более сговорчивой даме. А ты с носом. И без денег, и без золота.

Я выдержал паузу, глядя на нее с легкой насмешкой.

— Ну так что? Будошника кликай, или поговорим как взрослые люди?

Пелагея еще пару секунд сверлила меня взглядом, пытаясь найти подвох, но алчность в ее глазах уже зажгла огоньки. Серьги перевесили.

— Ладно, балабол. — Она шумно выдохнула и плюхнулась обратно на табурет. — Твоя взяла. Говори, чего надо. Только если обманешь…

— Не обману, — отрезал я, придвигая к себе другой табурет. — Слушай внимательно. Мне нужно знать, как у ваших «господ» утро начинается. По минутам.

Пелагея хмыкнула, потянулась за новой папиросой.

— Да как обычно. Скука смертная.

— Конкретнее. Кто когда встает, кто когда уходит. Кухарка есть?

— Фекла-то? Есть, конечно. Баба старая, вредная, но дело свое знает. Она ни свет ни заря вскакивает. Печь растапливает, самовар ставит.

— А из дома выходит?

— В шесть как штык, — кивнула Пелагея, выпуская дым в потолок. — На рынок бежит. За молоком парным, за булками к Филиппову, мяса свежего на обед присмотреть. У майорши пунктик — чтоб все с пылу с жару было.

— И долго ее нет?

— Да с час, не меньше. Пока дойдет, пока со всеми торговками перелается, пока сплетни соберет…

Я подался вперед. Сейчас будет самое важное.

— А дверь? Когда она уходит, дверь запирает?

Пелагея криво ухмыльнулась, обнажая щербину.

— В том-то и дело, что нет. У них замок тугой, скрежещет, как несмазанная телега. А майорша — дама нервная, у нее мигрени. Если Фекла ключами загремит или замком лязгнет — скандал будет на весь день. Так что старуха, когда уходит, дверь просто притворяет. На крючок накидывает, чтоб ветром не распахнуло. Дворник-то внизу сидит, кто к нам полезет?

«Кто полезет… Мы полезем», — мысленно усмехнулся я.

— А сами хозяева? — продолжил я допрос. — Майорша?

— Эта до десяти дрыхнет. Потом кофе в постель требует. Раньше полудня из спальни носа не кажет.

— А Серж? Барчук?

Пелагея презрительно фыркнула.

— А этот… Как пить начинает, то все. Может неделю пить. Храпит, пушкой не разбудишь. А проснется — сразу за рассолом полезет. Так что с утра в квартире тишина. Только Фекла шуршит, пока не уйдет.

Картина складывалась. С шести до семи утра квартира беззащитна. Фекла на рынке, хозяева в глубоком анабиозе. Заходи, бери что хочешь и уходи.

— Добро, — кивнул я. — А деньги где держат? Не под подушкой же?

Пелагея затянулась, прищурив глаз.

— В гостиной бюро стоит. Секретер такой, красного дерева, пузатый. Майорша там деньги на хозяйство хранит, счета свои.

Я уже было обрадовался, но Пелагея тут же осадила мой пыл, махнув рукой.

— Только зря вы туда полезете, шкет. Бюро заперто всегда. Майорша ключ на шее носит, вместе с крестиком.

— Заперто? — переспросил я.

— Ага. И замок там хитрый, немецкий, с секретом. Серж его сколько раз ковырял шпилькой — без толку. Только царапины оставил. Вам, босякам, его в жизнь не вскрыть. Там инструмент нужен, а не гвоздь ржавый.

Она посмотрела на меня с превосходством, мол, съел?

Я лишь усмехнулся. Впрочем, ломать — не строить.

— Замок — это уже моя забота, — спокойно ответил я, вставая. — Главное, я знаю, где он.

И поднял свой узел с металлом.

— Спасибо, Пелагея. Удружила.

— Смотри мне, — процедила она вслед. — Если с серьгами обманешь — Рябому сдам. Он тебя из-под земли достанет.

План «Гутен-морген» обрел конкретные очертания.

— Теперь слушай. — Я понизил голос до едва слышного шепота. — Завтра в шесть утра, как только услышишь, что Фекла дверь отворила и ушла — будишь Анфису.

— Анфиску-то зачем? — не поняла Пелагея. — Она ж храпит, как полковой конь, не добудишься.

— Затем. Берешь ее под локоть и тащишь на рынок. Якобы за продуктами приспичило, пока за работу не засели. Идете следом за Феклой.