Пелагея нахмурилась, в глазах мелькнуло подозрение.

— Слышь, ухарь… А меня потом не повяжут? Я уйду, а хату в это время обнесут. На нас же и подумают! Скажут — наводчицы!

— Дура ты, — ласково усмехнулся я. — Наоборот. Ты с Анфисой? Да и на рынке будете. Это ж алиби железное.

— Алиби?

— Свидетели, — пояснил я. — Если сыскари придут, ты им в глаза скажешь: «Какая кража, гражданин начальник? Я в это время с Анфиской на Сенной картошку выбирала, вот и она подтвердит, мы ни на шаг не отходили». Поняла? Слыхом ни о чем не слыхивала. Ты не при делах, ты честная женщина, хозяйством занималась.

Лицо Пелагеи прояснилось.

— А ловко… — хмыкнула она.

— Именно. А пока вы там по рядам ходите, приглядывай за Феклой. Если увидишь, что она домой засобиралась раньше времени — перехвати. Заболтай. Про цены ной, про погоду, про то, что молоко нынче водой бавят. Главное — чтобы она полчаса домой не возвращалась. Тяни время.

— Это можно, — кивнула соседка, теребя бахрому на платке. — Фекла языком чесать любит, только уши подставляй. А если спросят чего?

— А это уже не твоя забота. О чем не знаешь, о том не знаешь.

Я наклонился ближе, глядя ей в глаза.

— Усекла расклад?

— Усекла. — Пелагея хищно облизнула губы. — Голова ты, шкет.

— Стараемся.

Я уже взялся за дверную ручку, но обернулся, чтобы закрепить успех.

— Сделаешь все чисто — как вернусь, получишь долю. Золотом. Серьги, как и обещал.

Пелагея вдруг хихикнула, поднялась с табурета и, подойдя вплотную, больно ущипнула меня за бок.

— Смотри мне, ухарь, — прошипела она в лицо, обдавая запахом табака. — Я ведь баба простая, но злопамятная. Обманешь — Рябому сдам со всеми потрохами. Он из тебя ремней нарежет.

— Договорились. — Я через силу улыбнулся, мягко убирая ее руку. — Спи, красавица. Завтра тяжелый день.

Выскользнув на улицу, прикрыл за собой дверь и наконец-то смог стереть с лица эту приклеенную ухмылку. Меня передернуло.

«Женщина-мечта…» — подумал я, быстро спускаясь по темным ступеням.

Но дело было сделано.

Обратный путь лежал мимо аптеки и, несмотря на позднее время, она еще была открыта.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь. Медный колокольчик над входом звякнул солидно, басовито, возвещая о прибытии клиента.

Внутри пахло карболкой, сушеными травами и камфорой. Вдоль стен высились темные шкафы красного дерева, уставленные рядами банок с золочеными латинскими надписями.

За высокой конторкой стоял сухой, чопорный старик с аккуратно подстриженной бородкой и в золотом пенсне. Он что-то записывал в огромную гроссбух-книгу, но при звуке колокольчика поднял на меня строгий взгляд.

Вид у меня был, мягко говоря, непрезентабельный для такого заведения, но аптекарь и бровью не повел. Служба есть служба.

— Чем могу служить? — Голос его был скрипучим и бесстрастным.

Я подошел к прилавку, стараясь не шаркать грязными сапогами по метлахской плитке.

— Жгут Эсмарха имеется? — спросил я деловито.

Провизор поправил пенсне.

— Разумеется. Вам для остановки кровотечения или лучше резиновый бинт?

Я задумался, жгут явно из чистой резины, а вот в бинте явно есть ткань и будет намного хуже тянуться.

— Лучше жгут все же, — медленно произнес я.

— У нас представлены разные образцы, есть немецкий, а есть от русско-американской мануфактуры, — продолжил пытать меня старик.

— От мануфактуры, — буркнул я, надеясь, что он дешевле.

Старик развернулся и полез в недра шкафа. Пара минут поисков, и он положил на конторку жгут. Тот самый, что нужен был мне для рогатки. Качество отменное — тянется, но не рвется.

— С вас рубль двадцать.

Я выложил деньги. Теперь самое тонкое.

— И еще, господин… Лауданум. «Капли датского короля».

Взгляд старика стал колючим.

— Это опийная настойка отпускается для лечебных целей.

— У бабушки зубы, — отчеканил я заготовленную ложь. — Третий день на стену лезет, стонет, спать всему дому не дает. Не звери же мы, чтоб старуху мучить?

Провизор смерил меня взглядом и кивнул.

— Флакон?

— Да. И… — Я набрал в грудь воздуха. — Шприц. Инъекционный.

Вот тут брови аптекаря поползли вверх.

— Шприц Праваца? — переспросил он ледяным тоном.

Он полез под стекло прилавка и извлек на свет бархатный футляр. Откинул крышку. Внутри лежал настоящий шедевр медицинской механики: стеклянный цилиндр в никелированной оправе, кожаный поршень, винтовая нарезка на штоке для дозировки.

— Девять рублей. В комплекте две платиновые иглы.

Я поперхнулся воздухом.

— Кхм… — Я почесал затылок, разглядывая блестящий инструмент. — Дороговато.

В голове быстро пронеслось: а на кой черт мне этот шприц сдался? Собака — тварь простая. Если сухарь или кусок мякиша в настойке вымочить — сожрет за милую душу.

— Не возьму, — решительно отодвинул я футляр. — Обойдемся каплями. И последнее, хлороформ дайте. Унцию.

— Хлороформ? — Старик уже устал удивляться моему списку. — А это зачем? Тоже бабушке, вместо колыбельной?

— Нет. Сюртук барину чистить. Жиром капнули, велели вывести. Сказали — лучшее средство от пятен.

Это была чистая правда — хлороформ в быту использовали именно как мощный растворитель.

— Сорок копеек.

Горка меди перекочевала в кассу. Я получил сверток с резиной, пузырек с темной жидкостью и склянку с «пятновыводителем».

Выйдя на улицу, похлопал по карману. Деньги еще оставались, и это радовало. Отказ от шприца спас бюджет.

— Ничего, бобики, — пробормотал я, шагая в темноту. — Поедите «пьяный хлеб». Чай не графы, сервировка вам не нужна.

Глава 19

От аптеки я свернул в переулки, стараясь держаться тени. Ветер с Невы усилился, пробираясь под куртку.

В полуподвальном окне углового дома еще горел свет — там доживала свой торговый день мелочная лавка. Сквозь мутное стекло виднелись связки сушек.

Я спустился вниз. Дверной колокольчик здесь звякнул жалобно и тонко, словно прося милостыню.

В нос ударил густой, сбивающий с ног запах прогорклого масла и керосина. За прилавком клевал носом толстый лавочник в засаленном фартуке.

— Чего тебе, оборванец? — буркнул он. — Водки не дам, в долг не отпущу.

— Мне не водки, — подошел я ближе. — Хлеба дай. Можно черствого, мне не к столу.

Лавочник приоткрыл один глаз, оценил мою платежеспособность и лениво потянулся к полке.

— Есть вчерашний пеклеванный. Камень, а не хлеб. Копейка за фунт.

— Пойдет. Давай две.

Он швырнул на прилавок кирпичи черного хлеба. То что надо.

— И колбасы… — Я замялся, пересчитывая медь. — Самой дешевой. Отрежь кусок на три копейки.

— Гуляешь? — хмыкнул торговец, отрезая от склизкого кольца шмат серой массы, пахнущей вареной требухой. — Хлеб с ливером — это, брат, деликатес.

— Ага.

Ссыпал монеты на прилавок.

Забрав хлеб и скользкий кусок колбасы, завернутый в обрывок газеты, я вышел обратно в холодную ночь.

Поправил сверток и двинулся.

Впереди, в темноте пустырей, уже угадывались очертания нашего лодочного сарая.

Дверь скрипнула, пропуская меня внутрь. В углу, на куче тряпья, массировал гудящие плечи Сивый. Рядом с ним, блестя в темноте глазами-бусинками, сидел Шмыга. К ним жались еще пара шкетов из малышни, которых я припряг бегать на подхвате.

— Сеня! — Шмыга первым заметил меня и подскочил, хлюпая носом. — Вернулся! А мы уж думали…

— Думать вредно, — буркнул я, запирая дверь на щеколду. — Как сходили?

Шмыга расплылся в довольной ухмылке, демонстрируя гниловатые зубы.

— Все чин-чинарем! Подгребли тихо, весла тряпками обмотали. Собаки сперва гавкнули, но я им сухарей кинул.

Он возбужденно замахал руками, изображая процесс.

— Жрут, аж за ушами трещит! Сначала рычали, а потом хвостами вилять начали. Я заметил, их больше всего на третьей барже, той, что ближе к мосту. Там, видать, самое вкусное лежит.