— Сивый! — позвал я.

Здоровяк вырос рядом.

— Видишь эту посудину?

— Худая она.

— А руки на что? — Кивок на бочки в углу. — В сарае смола есть? Есть. Канаты старые валяются. Надо лодку проконопатить так, чтобы ни капли не пропускала. Просмолить днище. Весла найти или вытесать новые.

Кот скептически хмыкнул:

— Да она гнилая, как пень! Да и весел нет…

Но я перебил:

— Сделаете. Поняли?

В глазах Сивого загорелся огонек.

— Сделаем. Смолу разогреем, паклю набьем… Поплывет. Никуда не денется.

Работа закипела, причем в буквальном смысле. Сивый, проявив крестьянскую смекалку, развел у самой кромки воды, на безопасной каменной отсыпке, костерок. В ржавой посудине, найденной неподалеку, плавил куски окаменевшей смолы, отковырянные от старых бочек. Кот, ворча и отплевываясь от пыли, распускал гнилые канаты на паклю, а Упырь, вооружившись деревянной киянкой и какой-то железкой вместо зубила, с остервенением конопатил щели нашего будущего «линкора». Щели были знатные, палец пролезал, но под ударами молотка пропитанная горячим варевом пенька намертво запечатывала дряхлый корпус.

С «движителем» вопрос решили в духе времени — путем наглой экспроприации. Неподалеку, у мостков портомойни, качалась на волнах чья-то чужая плоскодонка. Хозяин, видимо, ушел пропивать улов или греться, опрометчиво оставив весла в уключинах. Грех было не воспользоваться такой вопиющей беспечностью, тем более что нам нужнее. Я кивнул Шмыге, тот ужом скользнул к воде и через минуту уже тащил нам пару тяжелых весел.

— Тяжеловаты, — деловито оценил Сивый, взвесив «трофей» в руке.

— Зато такими и грести можно, и хребет переломить, если кто полезет.

К сумеркам ялик, похожий теперь на черного, вымазанного в мазуте крокодила, сох на сквозняке. Вид у него был жутковатый, но воду держать будет — я лично проверил швы. Дело сделано. Я отряхнул с колен древесную труху, посмотрел, легко ли выходит стилет из рукава, и переложил кастет в правый карман. Пора было заняться делами. Народ же пошел выполнять вчерашние указания.

Вечером я уже стоял на месте, кутаясь в куртку. Надвигалась осень, ночи становились все холоднее. К тому же ветер с залива ощутимо усилился, неся запах дождя.

Спица появился с опозданием минут на пять. Он шел странно — боком, прижимаясь к стенам домов и низко опустив голову, словно прятал лицо.

— Ты чего крадешься? — окликнул я его, шагнув навстречу.

Спица дернулся, тихо ойкнул.

— Сеня… — Голос у него дрожал, в нем слышались слезы.

— Что случилось? — Я резко отвел его руку от лица.

И замер. Внутри меня словно плеснули кипятком на оголенные провода.

На левой щеке Спицы, от скулы до подбородка, багровел страшный ожог. Кожа вздулась уродливым пузырем, по краям уже начала наливаться темной сукровицей. И форма у ожога была до боли знакомая — четкий треугольник с острым носом. Утюг.

— Кто? — выдохнул я. Хотя спрашивать было, в общем-то, глупо.

— Амалия… — всхлипнул Спица. — Я опоздал утром, она кричала… А потом я ленту гладил, бархатную, дорогую… Руки тряслись, передержал… Она подошла, выхватила утюг и… Сказала… Чтобы добро хозяйское берег.

Меня накрыло холодной, белой яростью. Это был не просто садизм. Это беспредел. Спица — мой человек. Жечь каленым железом моих людей! Молодой парень, которому эта тварь поставила отметину на всю жизнь.

«Амалия Готлибовна, — записал я в памяти. — Ты, сучка тевтонская, только что подписала себе приговор. Может, не завтра, но я к тебе приду. И утюг в задницу запихаю, чтобы свининой паленой на всю столицу запахло».

— Болит? — глупо спросил я.

— Горит, сил нет… — проскулил он.

Аптек рядом видно не было, да и денег на докторов у нас нет. «Пантенола» еще не изобрели. Что делать? В этом гребаном девятнадцатом веке медицина была на уровне средневековья.

— Пошли. — Я потащил его к лавке молочницы, которая уже собирала свой товар.

— Масла дай, сливочного, — бросил я торговке, кидая мелочь на прилавок. — Кусок. И бумагу.

Та немедленно отвесила полпригорошни топленого коровьего масла.

Конечно, я знал, что масло на ожог — так себе медицина. Но что еще сделать? Где я ему лед возьму или стерильную повязку? А холодное масло хотя бы снимет боль.

Спица дрожащими руками приложил жирный желтый кусок к пылающей щеке. Масло начало таять, стекая по подбородку, но он облегченно выдохнул.

— Легче… Спасибо, Сеня.

— Терпи, казак, — мрачно буркнул я. — Заживет. А с немкой мы еще сочтемся. Я долги не прощаю. Ну, пошли, что ли?

И мы двинулись в сторону Шестой Роты.

По дороге я решил расспросить приятеля, где оказались другие приютские.

— Ну давай, рассказывай. Кто где?

— Да почти все при деле!

— Конкретнее, — надавил я. — Вьюн где? Который в церковном хоре глотку драл?

— Ну, так и дерет, — шмыгнул носом Спица. — Только теперь при похоронной конторе, у гробовщика Шмидта. Отпевания, панихиды… Он там и певчий, и посыльный. Где покойник богатый — Вьюн первым знает. Он теперь к похоронам ближе, чем к семинарии.

— Полезно, — кивнул я, делая зарубку в памяти. — А этот… как его… Бяшка кучерявый?

— Этот на Апрашке, — махнул рукой приятель в сторону Садовой. — У старьевщика в «тряпичном ряду» зазывалой скачет. «Купим, продадим, штаны с генеральской задницы за полцены!» — вот это все. В своей стихии он, короче.

— А Трофим? Кашин который? — вспомнил я дебила, который на спор выпил чернила. Здоровый лоб, ему бы шпалы таскать…

Спица криво усмехнулся, обнажив кривоватые (но целые) зубы.

— А Трофим теперь выше нас всех. В трубочисты подался. Целыми днями с чухонцами по крышам лазит, сажу трусит. Черный ходит, как черт, одни глаза сверкают. Зато, говорит, сам себе хозяин и город как на ладони. Ну, вот мы и пришли!

Район Измайловского полка оказался бедным, но чистым городским кварталом. Здесь селились отставные военные, мелкие чиновники и вдовы. Доходный дом купца Лапина возвышался серой громадой. В окнах горели тусклые огни керосиновых ламп.

— Наверх, в мансарду, — прошептал Спица, морщась от боли при каждом шаге.

Лестница оказалась крутой и темной, пахло кошками и какой-то жратвой. Мы поднялись на самый верх, туда, где потолок нависал над головой косой балкой.

Дверь была обита рваной клеенкой. За ней слышались тихие шаркающие шаги и сухой, надсадный кашель.

Переглянувшись со Спицей, я постучал три раза.

За дверью все смолкло. Дверь приоткрылась, и на нас пахнуло старыми книгами и лекарствами.

В проеме стоял Владимир Феофилактович — в протертом до дыр халате, с книгой в руке. Его бородка дрожала, а за стеклами пенсне плескался страх интеллигента перед ночным визитом незваных гостей.

— Кто… кто там? — спросил он, щурясь в полумрак площадки.

Я шагнул в круг света от лампы, снимая кепку.

— Доброй ночи, учитель, — произнес я максимально вежливо, но твердо. — Сеня это. Разговор есть. О спасении душ. И вашей в том числе.

Глава 11

Он замер, моргнул, пытаясь совместить наши лица со своими страхами, и наконец выдохнул:

— Господи… Мальчики? В такой час?

После некоторых колебаний он все же отступил в сторону, пропуская нас внутрь.

— Проходите, проходите скорее. Не стойте на сквозняке.

Внутри пахло старой бумагой, пылью и почему-то лекарствами.

Бедность здесь была тихой. Интеллигентной. Аккуратной, но от этого сердце щемило еще сильнее.

Комнатка была крохотной, мансардной, со скошенным потолком. На полу — протертый до ниток, но чистый коврик.

Главным богатством хозяина были книги. Они заполонили все пространство: громоздились на самодельных шатких стеллажах вдоль стен, лежали стопками на подоконнике, подпирали ножку рассохшегося комода. Казалось, только эти бумажные кирпичи и удерживают стены от того, чтобы не с хлопнуться внутрь.