Он с ненавистью глянул на двухэтажный кирпичный дом в глубине двора.

— Вот уж пару дней здесь живу, на сеновале ночую. Не в приют же возвращаться, там совсем гиблое дело. Чую, как зима придет, погонят. Куда потом податься и не знаю, документа-то нет.

— Вот об этом я и пришел поговорить, — подался я ближе, стараясь не вляпаться в навоз. — Слушай, Вася. Приют, говорят, закрывают. Может, и завтра уже.

— Брешешь… — произнес он, открыв рот и сжав кулаки.

— Э не. Мирон сбежал, касса пустая. Всех, кто постарше, на улицу. Тебе, если что, возвращаться некуда.

Плечи Васяна опустились, он как будто стал меньше.

— И чего делать? — глухо спросил он.

— Уходить, — сказал я. — Я артель сколотил. Хаза есть — лодочный сарай на Неве. Сухо, крыша надежная. Жратва есть. А главное — сами себе хозяева. Никаких Прохоровых и других паскудников.

На последних словах Вася крепко задумался. Желая подбодрить парня, я хлопнул его по грязному плечу, чувствуя под рубахой каменные мышцы.

— Мне нужен такой лось, как ты, Вася. Кто поможет и к кому можно спиной повернуться. А уж дело найдется по плечу.

Взгляд мой скользнул к стоящей рядом телеге — тяжелой, добротной платформе на крепких, окованных колесах.

— Смотрю, Прохоров только людей своих в черном теле держит, а лошади и телеги у него — загляденье! Вот такая подвода нам бы очень пригодилась. Сумеешь «одолжить» лошадку на ночку? Так, чтобы никто не заметил?

В глазах Васяна мелькнул недобрый огонек.

— Одолжить… Это можно. Сторож, Митрич, пьет по-черному. Пьяный он и не заметит ни бога, ни черта.

— Вот и славно. Вот и ладушки.

В этот момент дверь хозяйской конторы распахнулась. На крыльцо вывалилась туша, как я понял, хозяина. Выглядел Прохоров хрестоматийным купчиной: сапоги гармошкой, жилетка на необъятном пузе, лицо красное, как переспелый помидор. И, как я тут же убедился, луженая глотка.

— Сурдин! — рявкнул он так, что голуби сорвались с крыши. — Опять лясы точишь, дармоед⁈ Почему телега не мазана⁈

Он скатился с крыльца, как лавина, размахивая какой-то бумажкой.

— Это что получается⁈ Я тебя кормлю, пою, сироту убогого, а ты работать не хочешь⁈ А ну пошел к лошадям! Прохлаждаться будешь, еще рубль из жалования вычту! И пошел вон с моих глаз, рыжая морда!

Васян замер. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки, скулы заходили ходуном. Еще секунда, и он сорвется, кинется. Итог будет печален.

Не теряя времени, я положил руку ему на плечо и сквозь зубы прошипел:

— Тихо, Вася. Не здесь. Не сейчас. Этот савраска свое получит. Обещаю!

Он тяжело дышал, раздувая ноздри, как тот битюг.

— Видишь? — шепнул я. — Он тебя за скотину держит. Хуже, чем лошадь. Лошадь денег стоит, а ты — бесплатный.

— Убью гада… — прохрипел Васян.

— Сейчас главное — уйти красиво. Решай, Вася.

Прохоров, видя, что парень не двигается, набрал в грудь воздуха для новой порции мата, но тут Васян медленно разжал кулаки. Повернулся ко мне.

— Куда идти, говоришь?

— Калашниковская набережная, — быстро проговорил я. — За будкой смотрителя лодочный сарай. Там замок с буквой «Г». Постучишь три раза. Жду вечером.

— Буду, — буркнул он и, не глядя на хозяина, развернулся к телеге, хватая ведро с дегтем.

Я кивнул ему и двинулся к воротам, чувствуя спиной тяжелый взгляд купца.

— А ты кто такой⁈ — донеслось мне вслед. — А ну пошел прочь со двора, босяк!

На это я даже не обернулся.

Васян теперь мой. Танк был прогрет, заправлен ненавистью и готов к бою. Осталось только указать ему цель.

Вернувшись к нашему жилому сараю, я не стал ломиться в дверь. Вместо этого скользнул тенью вдоль стены.

Проверка караула — это святое. И караул проверку с треском провалил.

Шмыги, которого я оставил наблюдать, снаружи не оказалось. Зато, приложив ухо к щели в досках, я услышал его гнусавый смех внутри. Сидел со своими, лясы точил.

«Расслабились, — зло подумал я. — Детский сад, штаны на лямках. Задолбаюсь я их перевоспитывать, идиотов. Но эти хотя бы с мозгами или чуйкой».

С трудом сдерживая поднявшуюся злобу, я резко, с грохотом, ударил ногой в дверь и тут же распахнул ее.

Внутри поднялась паника. Кто-то визгнул, кто-то метнулся в тень. Шмыга, сидевший на бочке у входа, подскочил, выронив деревяшку, и вытаращил на меня глаза.

— А если бы я был сторожем или городовым? — тихо, но так, что у них мурашки побежали по коже, сказал я. — Или Козырем с ребятками? Вы бы сейчас уже кровью харкали.

Подошел к Шмыге и отвесил хороший поджопник.

— Смерть приходит тихо, — процедил я, нависая над ним. — И ты ее проспал. Лишаешься чая на неделю. И это я еще добрый!

Шмыга хлюпнул носом, потирая затылок, но спорить не посмел. Виноват.

Прошел в глубь сарая. Гнев гневом, а дело делать надо. В дальнем углу, который утром толком не осмотрел, парни сгрудились вокруг кучи хлама.

— Чем заняты? — рявкнул я.

Вперед выступил Сивый. Он единственный не вжал голову в плечи, а смотрел спокойно.

— Делом, — прогудел он. — Все, как ты велел. По инструменту…

Он сделал паузу, отирая руки о штаны.

— Мы его на Валу перепрятали. Главное, если Кремень со своими вдруг туда сунутся, не найдут теперь, хоть весь вал перероют.

— Правильно, — кивнул я. — Что еще?

— Я бегал к мосту, чай посмотреть да забрать, — подал голос Упырь из темноты. — Аккуратно.

— Ну и? — покосился я на него.

— Там они. Кремень, Штырь и другие. Костер жгут, тряпки сушат. Злые, как черти, друг на друга гыркают.

— Видели тебя?

— Не, — ухмыльнулся Упырь. — Я не сувался. Издали срисовал и ходу. Как ты и говорил — не лез на рожон.

— Молодец. Значит, сидят там, раны зализывают. Пусть сидят. Нам сейчас не до них.

Я прошел к бочке и тяжело опустился на нее.

Левое предплечье дергало немного.

— Сивый, — позвал я. — Вода кипяченая есть?

— Обижаешь. — Здоровяк тут же подхватил наш закопченный чайник. — Горячая еще.

Он плеснул в мятую жестяную кружку.

Я стянул куртку и поморщился, повязка присохла. Пацаны притихли, с тревогой глядя на мои манипуляции. В их мире любая рана могла стать последней. Гангрена косила бродяг почище холеры. Чуть грязь попала — и пиши пропало.

Я стиснул зубы, плеснул теплой водой на повязку, размачивая. Подождал минуту и резким движением сорвал.

Выдохнул сквозь зубы. Осмотрел руку.

Слава богу.

Рана выглядела жутковато — длинный порез, но спокойный. Края розовые, чистые, без той синюшной красноты и отека, которые говорят о заражении. Гноя нет, запаха тоже.

— Ну что там? — с опаской спросил Кот, вытягивая шею.

— Все хорошо, — буркнул я, промывая рану остатками воды. — Не загноилась. Как на собаке заживет.

Сивый протянул мне чистый лоскут светлой бязи.

— Держи. Чистая.

Ловко, одной рукой и зубами, я наложил свежую повязку, затянув узел потуже. Боль сразу притупилась, стала ноющей, глухой.

— Все. — Я опустил рукав. — Чего у вас еще интересного?

Кот посторонился, пнув ногой гнилую доску.

— Да вот… Гляди, какой баркас нашли. Только дырявый, как решето. На дрова разве что годится.

Подошел ближе.

Под ворохом старых сетей и тряпья лежал ялик. Старый, рассохшийся, с бортами, посеревшими от времени и воды. Между досками зияли щели — мизинец пролезет. На первый взгляд — рухлядь.

Но смотрел я на него уже иначе.

— Дрова, говоришь? — Ладонь прошлась по шершавому борту. Дерево оказалось крепким. Рассохлось — да, но без гнили. Каркас жив.

В голове тут же щелкнуло. Таскать на горбу — много не унесешь. Телега, даже если Васян ее сможет брать по ночам, — риск: грохот колес по ночной брусчатке слышен за версту. Любой патруль остановит: «Что везете? Откуда?» А тут…

Нева здесь — натуральная трасса. Федеральная, мать ее, магистраль. Ночью на воде тихо, темно и, главное, никаких кордонов. Можно идти вдоль набережных, на Охту, спуститься к порту. Вода следов не оставляет. А грузоподъемность у этой посудины — пудов двадцать, если с умом пользовать.