— Так и есть. Завсегда меня псы не обижали! Даже самые злые! — гордо подтвердил сопляк.

— Ну вот. Смотри, значит, сюда, чего делать будешь. Подплываете к баржам да кидаете на них кусочки этой колбасы. Чтобы, значит, собак прикормить. Как псина колбасу сожрет и подобреет — подплывай ближе, погладь ее там, за ухом почеши. Ну и замечай, на каких баржах сумел с блохастой подружиться. Усек?

Сивый и Шмыга с пониманием покивали.

— Голова ты, Пришлый! Сделаем в лучшем виде!

— Ну и славно. Теперь другой вопрос. Совет держать будем.

Пацаны сгрудились вокруг. Десятки взглядов впились в мое лицо.

— Есть квартирка барская, работа непыльная.

Парни навострили уши.

— Хозяйский сынок, барчук, совсем берега попутал. — Я намеренно сгустил краски, чувствуя себя полковым комиссаром, повествующим о зверствах белогвардейщины. — Ведет себя неправильно. Пьет как не в себя, людей обижает.

В их глазах зажегся недобрый и азартный огонек.

— Надо бы его проучить, — задумчиво произнес я, глядя на темную воду в проеме ворот. — Чтоб знал. Вопрос — как? Предлагаю обсудить. Чтобы, значит, по справедливости.

— А чего тут думать? — Сивый хрустнул пальцами, и звук этот в тишине сарая прозвучал как выстрел. — Устроим ему амбу.

Оп-па! Слово «амба» в моем лексиконе означало «конец», «смерть».

— Амбу? — переспросил я холодно. — Это как? По голове и в Мойку?

— Ну… — Сивый замялся. — Зачем в Мойку? Мойка далеко. Просто приложить так, чтоб не встал. Сзади, по темечку. Или «темную» устроить.

— Не, ну нахрен. Отставить мокруху, — отрезал я. — Мы не душегубы. Без сильной нужды никого мочить не будем. Он, конечно, гнида, но убивать или инвалидом делать за то, что он наглый дурак, — это перебор. Опять же… за такие дела нас полиция будет искать с пристрастием, и тогда амба будет уже нам.

— Дак я ж говорю — не насмерть, а чтобы не встал. Ну и обшмонать, ясно дело.

— Ну, это уж обязательно, — нехорошо улыбнувшись, поддакнул Упырь.

— Не-не-не. Тут дело такое… Переборщить можно. Вот шарахнешь ты его, а он раз — и окочурился. Давайте дальше думать.

Повисла пауза.

— Тогда, может… — Кот прищурился, хитро блеснув глазами. — Может, взять фатеру егойную на гутен-морген?

— На что? — Я чуть не поперхнулся.

— Ну, на «гутен-морген», — повторил Кот обыденно, словно предлагал чаю выпить. — Самое милое дело.

«Гутен морген» — это «доброе утро» по-немецки. Только Кот явно предлагает не поздороваться. И ведь не спросишь: «А че это такое?» Вожак должен знать все. По тону Кота я понял, что это что-то не такое радикальное, как «амба». Может быть, даже вполне подходящее моменту. Но соглашаться на то, чего не знаешь, тоже как-то… неправильно.

Продолжая тянуть время, я сделал задумчивое лицо, словно и вправду взвешивал все за и против сложной тактической операции.

— Хм… Гутен-морген, говоришь…

Кот смотрел на меня выжидающе.

— Рискованно, — протянул я наугад, прощупывая почву.

— Да какой там риск, Пришлый? — оживился Кот. — Ты ж сам сказал: он пьянь. Кухарка небось с утра на рынок бегает. Зашли тихонько, пока хозяин сны смотрит, прихожую почистили — и усе. Чисто, тихо, интеллигентно.

Ах, вот оно что. Утренняя кража со взломом, пока хозяева спят зубами к стенке. Логично. «С добрым утром», значит. Остроумно.

— Ну… — Я почесал подбородок. — Это, может, и подойдет.

Старался, чтобы голос звучал сдержанно-одобрительно, но с ноткой сомнения, мол, я-то знаю кучу способов получше, но для вас, салаг, и этот сойдет.

— Только надо все проверить, — добавил я важно. — Конкретики мало. Он там не один: мамаша его всем заправляет. А он — так, на шее у нее сидит.

— Так мы разведаем! — загорелся Кот.

— Позже, — осадил я его. — Пока никто никуда не идет. Это только мысли вслух. Нам сейчас не до гастролей, нам бы штаны поддержать.

Я поднялся с ящика.

— Давайте делами займитесь. А я еще помозгую над твоим «добрым утром». Может, и правда навестим барина.

Заметив, что Кот и Упырь вознамерились куда-то слинять, я решил их разочаровать — у меня на них были свои планы.

— Стоять! — поймал я взгляд Кота. Тот тут же подобрался, чуя недоброе.

— Чего опять? Мы ж вроде договорились — утром барина щупать пойдем.

— Барин до утра не прокиснет, — отрезал я. — А вот сырье нужно было еще вчера. Кот, Упырь, ночью дуете на Семеновский плац. К стрельбищу.

— На вал, что ли? — скривился Кот, словно глотнул уксуса. — Свинец копать? Имей совесть! Там сейчас грязи по колено, перемажемся как черти.

— Ишь ты, чистоплюй нашелся, — хмыкнул я. — Помни: дворяне мы пока только в мечтах, а на деле — бедные. Чтобы стать богатыми, придется потрудиться. Нам нужен свинец. Много. Пуда три, не меньше.

— Три пуда⁈ — охнул Упырь. — Мы ж надорвемся его переть!

— Не надорветесь. Своя ноша не тянет, — жестко отрезал я. — Возьмите в помощь пару шкетов из тех, что покрепче. Пусть впрягаются.

Кот демонстративно вздохнул, закатив глаза к прокопченному потолку сарая. — Ох и житуха… То веслами маши, то землю грызи.

— Не гунди, — усмехнулся я. — Колбасу жрал? Отрабатывай. И чтоб к рассвету свинец был здесь.

Больше не слушая их причитаний, я завалился поспать. Было ясно: Кот бурчит больше для порядка, чтобы набить себе цену, а дело сделает в лучшем виде.

Проснулся я в гордом одиночестве. Когда удалось выбраться на улицу, уже начало темнеть. Ветер с Невы усилился, швыряя в лицо мелкую водяную пыль. Самое время было навестить науку.

Идти предстояло недалеко — меньше версты. Пески — район специфический: не парадный фасад империи и не бандитское дно Лиговки. Здесь оседал мелкий люд: чиновники без места, отставные унтеры, вдовы и, конечно, вечные студенты, грызущие гранит науки на пустой желудок.

Четвертая Рождественская встретила ароматом жареной рыбы, квашеной капусты и стойким духом безысходности. Спустившись по лестнице в полуподвал, я постучал в нужную дверь. Уверенно, по-хозяйски.

В ответ — тишина, но я нутром чуял: за дверью есть жизнь. Кто-то там затаил дыхание, прижавшись ухом к доскам.

— Константин! — негромко позвал я. — Открывай.

За дверью звякнуло, словно что-то стеклянное задели локтем.

— Кто… кто там? — Голос был сиплый, нервный. — Если вы насчет оплаты, то я же говорил — во вторник! Во вторник непременно!

— Свои это. Или уже забыл?

Дверь приоткрылась на ширину ладони.

— А, это ты… — выдохнул студент. — Думал, забыл уже обо мне.

— Дела были, — коротко хмыкнул я.

— Заходи, заходи скорее! — зашептал он, втягивая меня внутрь и тут же запирая засов. — Тише только, соседи тут… любопытные больно. Новые въехали.

Зайдя в его жалкую квартиренку, сразу понял: за прошедшие дни здесь ничего не поменялось.

— Присаживайся. Чаю? Правда, заварки нет, но кипяток найдем. — Костя суетливо смахнул с табуретки стопку каких-то брошюр.

— Кипяток оставь себе, Костя. — Я отодвинул ногой табурет. — Не чаи гонять я к тебе пришел.

Костя тут же подобрался, поправил очки и посмотрел на меня с нескрываемым интересом. — Что за дело? — переспросил он, и глаза его за стеклами очков лихорадочно загорелись.

— Есть место одно. Охраняется собаками. Злыми, голодными и очень громкими. Нужно средство, чтобы их успокоить. Быстро, тихо и надежно.

Костя моргнул.

— Успокоить? В смысле… убить?

— В смысле — обезвредить, — уточнил я. — Нужно что-то такое, что можно кинуть в пасть, чтобы они спокойно съели — и полная тишина.

Студент нахмурился, почесывая всклокоченную шевелюру. Он начал мерить шагами свою клетушку, едва не сшибая коленями стопки книг. Видно было, как в его голове закрутились шестеренки справочника по токсикологии.

— Ну… Если радикально, то стрихнин, — начал он рассуждать вслух, загибая тонкий палец. — Эффективно.

— Как быстро действует? — резко перебил я.