И, развернувшись, я вышел на крыльцо, оставив его переваривать. Сам же, опершись о стену, задумался, что еще надо сделать.

Минут через десять появилась Варя. Вид у нее был уже не такой брезгливый — комната с видом на сад и личной печкой сделала свое дело.

— Ну что, мадам «учитель шитья». Все устраивает?

— Я не «мадам». Все, да не все! — горделиво ответила она.

— Здрасьте — приехали. Что тебе опять не так?

— Ну, просто… Просто, Сеня, это тупик, — заявила она, нервно теребя ленту на шляпке. — Я разучусь. Кто сюда, в казенный дом, поедет шляпки заказывать? Я мечтала стать модисткой, как мадам Оливье на Невском. Но для этого практиковать надо. И когда мне учиться модам, если я буду сиротам портки штопать?

— Штопать портки — это пока, для начала, — парировал я. — А шляпки… Шляпки будут. Когда мы тебя раскрутим. Ну, сделаем известной то есть.

— И кто, скажи на милость, это устроит? — фыркнула она. — Ты?

— Не охренела ли ты часом, Варюшка? — протянул я по-доброму, глядя ей в глаза. — Может, ты уже модисткой стала. Когда ты в себя поверить-то так успела? Может, тогда в переулке, когда тебя там чуть не ссильничали. Или, может, когда Серж на тебя глаз положил и желтым билетом угрожал. Слушай сюда, мадам Оливье лиговского разлива.

Я начал загибать пальцы.

— Жалование — четыре рубля в месяц. Кстати, я тебе три дал, на комнату, которую ты сняла! Жилье — бесплатное. Еда — с общего котла, а Дашка должна готовить сносно. Итого чистыми у тебя на кармане — четыре целковых. На своей квартире ты столько отдавала только за угол с клопами. И дрова казенные… Опять же, ты меня знаешь: подкину разные штуки продавать, одежку перешивать. А если получится настропалить сироток шить что-то путное, что продать можно — тут вообще развернуться можно!

Варя закусила губу.

— Прости, — протянула она. — И спасибо, что заботишься. Ты хороший!

— Вот именно. А то найду китайца-портного, он мне за миску риса весь приют обошьет. Иж ты цаца, золотой колпак выискался.

— Я все поняла, сделаю.

— Вот и молодец, а то нос воротила.

Обернувшись, я свистнул Вьюну и Мямле, которые как раз закончили наполнять бочку и теперь вяло переругивались у забора, решая, где ломать.

— Эй, ломовые! Ходь сюды!

Парни подбежали, вытирая мокрые руки о штаны.

— Вы двое назначаетесь почетным эскортом. Надо перевезти вещи Варвары.

Вьюн расплылся в улыбке, почуяв возможность свалить за ворота, а Мямля просто шмыгнул носом, выражая готовность тащить хоть рояль.

Процессия выдвинулась на Гончарную.

Соседки сидели за столом и что-то шили.

— Ишь, прынцесса… — просвистела Прасковья в дырку меж зубов, когда Варя начала судорожно сгребать вещи. — Съезжает она… Ну валяй. Поглядим, как ты взвоешь через неделю.

— Не взвою, — буркнула Варя, запихивая в узел коробку с лоскутами. — А ты передавай привет Сергею Прокофьичу, как он опохмелиться изволит.

Прасковья поперхнулась и заткнулась.

Мы собрались быстро. Варя, Вьюн и Мямля, нагруженные узлами, вывалились в прихожую. Я шел замыкающим, теребя в кармане кастет.

И тут удача, которая, казалось, сегодня нам улыбалась, решила показать зубы. Дверь хозяйской квартиры с грохотом распахнулась. На пороге возник Серж. Барчук.

Зрелище было эпическое. Шелковый халат на голое тело распахнулся, явив миру впалую грудь и не самого свежего вида кальсоны в горошек. По роже этого типа было совершенно понятно, что похмелиться он не успел. От него разило так, что мухи падали на лету.

— Эт-то что за табор? — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд на Варе. — Куда намылилась… ик… потаскуха?

Варя вжала голову в плечи, пытаясь проскользнуть к выходу.

— А ну стоять! — взревел Серж, вдруг обретя пьяную прыть. — Ты мне за комнату должна! Отрабатывать кто будет⁈

Он сгреб Варю за руку, дернул на себя. Девчонка вскрикнула, коробка с лентами упала на пол, рассыпав по грязному паркету разноцветный шелк.

— Пусти! — взвизгнула она.

— Молчать, лярва! — брызгал слюной барчук.

Бить его в лицо было нельзя — останутся следы, мамочка поднимет вой, прибежит полиция.

Быстро шагнув вперед, я перехватил запястье Сержа, сжимавшее Варину руку. Достал кастет, наложил ему на костяшки кисти и двинул.

— А-а-а! — взвыл барчук, разжимая хватку и приседая от боли.

— Руки мыл? — ласково спросил я, глядя в его выкаченные от ужаса глаза.

— Т-ты кто⁈ — просипел он.

Резко оттолкнув его обратно в темное, воняющее перегаром нутро берлоги, я обернулся на пороге.

— Папка твой привет передает! Будешь себя плохо вести — встретитесь!

И, не желая продолжать дискуссию, захлопнул дверь прямо перед его носом. С той стороны послышался глухой удар и матерная ругань. Серж, видимо, не удержал равновесие.

— Ходу, — скомандовал я.

Быстро собрав рассыпанное, рванули. Вьюн и Мямля тащили узлы, оглядываясь на меня с благоговейным восторгом. Варя шла, размазывая слезы по щекам.

— Опозорил… — всхлипывала она. — «Лярвой» назвал… На весь дом орал… Теперь точно никто шляпку не закажет…

— Дура ты, Варя, — буркнул я. — И вообще, хватит пищать! Взрослая девушка…

Я шел чуть позади, и в моей голове, как в кассовом аппарате, щелкали цифры.

Дверь у Сержа хлипкая, держится на честном слове. Сам он пьян в лоскуты, сейчас рухнет досыпать и не проснется до обеда. Мамочка, судя по тишине, на службе или в отъезде.

А в прихожей, пока я «воспитывал» урода, успел заметить вешалку. На ней была шинель с бобровым воротником — вещь дорогая. И зеркало в золоченной раме. Да трость с серебряным набалдашником в углу.

У этого паразита есть деньги.

Остаток пути до казармы мы проделали молча — Варя шмыгала носом, парни пыхтели под узлами, а я раздумывал над сложившемся положением дел. Этот майорский сынок так и просится, чтобы ему дали по морде.

Сгрузив скарб в мезонине, я не стал разводить долгие прощания: время поджимало, а дел было невпроворот.

— Обустраивайся, хозяйка, — бросил на ходу, оставляя ее посреди новой жизни.

Выйдя за ворота приюта, глянул на небо. Солнце уже перевалило далеко за полдень. Надо бы часы завести… А то живу, как птица небесная, часов не наблюдая.

К Грачику соваться рановато, к студенту смысла пока нет. Значит, надо проверить, как там мои «волки», не разбежались ли с перепугу. Самому поесть, да и армию свою покормить не мешало бы.

По дороге я заглянул в мелкую лавку на углу Невского и Полтавской. Колокольчик звякнул, выпуская наружу дух пряностей и керосина.

— Два пеклеванных, — бросил я приказчику, указывая на черные кирпичи хлеба. — И колбасы. Вон той. Три… нет, десять фунтов!

Приказчик брезгливо подцепил вилкой серую, лоснящуюся жиром кишку. В народе этот деликатес звали «собачья радость». Делали ее из того, что постеснялись положить даже в дешевый зельц — из вымени, легких, требухи и чеснока, чтобы отбить запах. Зато это был чистый белок и калории.

— Заверните, — кивнул я. — Гулять так гулять.

Вернувшись в лодочный сарай, я застал оживление. Парни не сидели пнями: в углу, рядом с кучей пеньки, лежали два ржавых багра и моток вполне приличной веревки — явно приватизировали.

— Ну молодцы. Добытчики, — похвалил их, сваливая провизию на ящик. Налетай, — развернул я бумагу под восторженные возгласы.

Крупными кусками нарезал хлеб и колбасу. Парни ели жадно, давясь кусками, урча и облизывая пальцы. Кукла, наша новая штатная единица, получила шкурки и была на седьмом небе от счастья, виляя всем телом так, что я боялся, как бы ее не переломило пополам.

— Сивый, — обратился я к здоровяку, который жевал с обстоятельностью деревенского мужика. — Как поешь — бери лодку и на воду. Ходите вдоль берега, туда-сюда. Упражняйся. Понял?

— Понял, Сеня, — прогудел Сивый.

— Хорошо. Теперь слушай дальше. Возьми с собой Шмыгу. Он у нас, я смотрю, собачек любит. Наверно, они тоже должны его любить. Да, Шмыга?