— Минут десять-пятнадцать. Но… — Он поморщился, представив картину. — Это ужасно, Сеня. Судороги страшные, пена изо рта. Собака будет биться в конвульсиях, выгибаться дугой. И выть. Перед смертью они воют так, что кровь в жилах стынет.

— Такое не подойдет. Мне концерт не нужен. Мне тишина нужна, а не предсмертные арии. Дальше.

— Тогда мышьяк. — Костя загнул второй палец. — Вкуса почти не имеет, запаха тоже. Можно подмешать в любую еду. Тихо, спокойно…

— Сколько ждать?

— Ну… Часа два, может, три. Зависит от веса животного и дозы. Сначала рвота начнется, потом слабость…

— Три часа⁈ — невольно хмыкнул я. — Мне нужно зайти сразу, а не ждать под забором до утра, пока бобик издохнет от несварения.

Костя растерянно развел руками.

— Ну а что ты хочешь? Мгновенных ядов почти не бывает, это только в бульварных романах так пишут.

— А если не яд? — направил я его мысль в нужное русло. — Если просто… усыпить?

— Усыпить… — Костя задумался, покусывая ноготь. — Водка? Если влить бутылку…

— Собака не алкаш, — возразил я.

— Верно… — пробормотал студент, уставившись в потолок. Взгляд его блуждал по полкам с пыльными пузырьками. — Вкус… Запах… Чтобы съела сама… И чтоб быстро…

Вдруг он замер, а затем размашисто хлопнул себя по лбу, так что очки съехали на самый нос.

— Опий! Ну конечно!

— Опий? — переспросил я. — Где ж тебе китайскую курильню найти?

— Не надо курильню. — Костя возбужденно замахал руками. — Лауданум! Или, как в народе говорят, капли датского короля.

— Грудной эликсир? — усомнился я. — Это ж от кашля вроде?

— Это чистый опий с эфирными маслами и анисом! — Глаза Кости горели фанатичным огнем. — Его даже детям дают по капле, чтобы спали и не кричали. А если дозу увеличить…

— На собаку подействует?

— Убойно! — уверенно заявил химик. — У псовых такой метаболизм, что опиаты валят их с ног моментально. А главное — запах аниса! Он резкий, сладковатый, перебьет любую горечь. Если пропитать кусок мяса или свежую булку… Проглотит, даже не заметит подвоха.

— И что будет? — деловито спросил я.

— Через пять минут у нее подкосятся ноги. Сначала нарушится координация, лаять перестанет, станет вялой, как тряпка. А потом — глубокий сон. Часа четыре хоть из пушки над ухом стреляй — не проснется. Может, и совсем не проснется, если с дозой переборщить. Но тебе же, насколько понимаю, ее здоровье не сильно важно?

— Мне важно, чтобы она заткнулась, — кивнул я. — Пять минут и глубокий сон — такой расклад устраивает. Тихо, без крови и визга. Гуманно, можно сказать.

Беглым взглядом я окинул его заваленный хламом стол.

— Теперь главный вопрос: где его взять? Ты сваришь?

— Я? Нет, что ты! Тут опий-сырец нужен, спирт чистый, масло анисовое… — Костя испуганно замахал руками. — Да и зачем варить? Иди в любую аптеку.

— В аптеку? — переспросил я. — И что, мне просто так его продадут?

— Свободно, — пожал плечами студент. — Это же лекарство, Сеня. Обезболивающее, успокоительное. Скажешь, у бабушки зубы болят или живот крутит — продадут без вопросов.

— Это хорошо, — пробормотал я.

— Только… — Костя запнулся и виновато поправил очки. — Есть нюанс. Стоит оно недешево. Аптекарский вес… Маленький флакончик — копеек сорок, а то и пятьдесят. Смотря какая аптека: у Феррейна дороже, в простых — подешевле.

Прикидывая в уме дебет с кредитом, я невольно поморщился.

Пятьдесят копеек. Полтинник. Для кого-то мелочь, один раз пообедать в трактире средней руки, а для банды сейчас — деньги серьезные. Если на барже бегает хотя бы пара собак, а барж много, то на одну уйдет рубля два. Тощий общак таял на глазах, как мартовский снег.

«Жаба душит, — пришлось констатировать про себя. — Но без вложений выхлопа не будет».

Тряхнув головой, я отогнал мысли об экономии. На тех баржах добра лежит на тысячи рублей. Мука, сахар, крупа. Потратить пару целковых, чтобы открыть дверь в этот продуктовый рай — сделка более чем выгодная.

— Ладно, — сдался я. — Деньги — пыль. Главное — результат. Значит, пойдем в аптеку. Полтинник найдем, чай не миллион.

Наступило молчание. Взгляд замер на мутной жидкости в какой-то колбе на столе. В голове назойливым молоточком стучала цифра: двести пятьдесят. Двести пятьдесят рублей в месяц, вынь да положи, иначе приют сдохнет. И это только на поддержание штанов. Никакие карманные кражи, никакие «гутен-моргены» у пьяных барчуков такой поток не обеспечат. Здесь требовался системный доход. Производство.

Подняв глаза на Костю, я заговорил снова:

— Ладно, студент, псов мы усыпим, — медленно произнес я, не сдвигаясь с места. — Это дело нужное. А теперь скажи мне вот что…

Со стола была взята тяжелая стеклянная палочка, которую я принялся вертеть в пальцах.

— Что конкретно нужно, чтобы наладить гальванопластику? Здесь, у тебя, на коленке.

— Гальванопластику? — Брови студента поползли на лоб. — Покрывать медью жуков или листья? Это сейчас модно, конечно, но…

— К черту жуков, — жестко отрезал я. — Оставим гербарии гимназисткам. Мне нужно другое.

Взгляд стал тяжелым, немигающим.

— Мне нужно превратить свинец в серебро. Покрыть так, чтобы слой был ровный, прочный, и чтоб ни одна лавочница, ни один меняла на зуб не отличил. Сделаешь?

Костя отшатнулся так резко, словно ему предложили выпить царской водки. Стопка книг за его спиной, задетая локтем, с сухим шелестом обрушилась на пол, подняв облако пыли.

— Ты… ты что такое говоришь, Сеня? — прошептал он побелевшими губами. Очки съехали на кончик носа, открыв полные ужаса глаза. — Свинец в серебро? Это же… Это фальшивомонетничество!

— А ты догадливый, — спокойно кивнул я, не сводя с него взгляда.

— Это каторга! — Голос студента сорвался на визг, и он тут же зажал рот ладонью, испуганно косясь на дверь. — Ты понимаешь? Это не булку с лотка украсть! За подделку монеты — лишение всех прав состояния и ссылка в Сибирь, на рудники! Навечно!

Он замахал руками, словно отгоняя наваждение.

— Нет! Нет и нет! Уходи! Я не буду! Я честный человек, наукой занимаюсь, а не уголовщиной!

Студент метнулся к двери, намереваясь, видимо, выставить гостя вон. Однако я не двинулся с места, перекрывая ему путь своей, пусть и подростковой, но полной уверенности фигурой.

— Сядь, Костя, — произнес я тихо, но с такой сталью в голосе, что он замер. — Сядь и послушай.

— Не хочу я слушать! Это безумие!

— Безумие, студент, — это когда шестьдесят детей с голоду пухнут, — припечатал я.

Костя замер. Его рука, тянувшаяся к засову, так и повисла в воздухе.

— Что? Каких детей?

— Сирот. Приютских, — шагнул я к нему, загоняя обратно в глубь комнаты, к пробиркам. — Ты думаешь, это от хорошей жизни? На мне, Костя, сейчас висит приют князя Шаховского. Шестьдесят шесть душ. Мальчишки, девчонки, совсем мелкие.

Говорил я жестко, хлестко, без лишних соплей, но при этом точно бил по самым больным точкам его интеллигентской совести.

— Государство нас кинуло. Денег не дают. Попечители разбежались. Завтра утром мне их кормить нечем. Понимаешь? Нечем. У меня выбор простой: или идти с кистенем в подворотню и проламывать черепа прохожим ради кошелька, или нам с тобой тихо, интеллигентно, с помощью науки сделать так, чтобы дети выжили.

Костя опустился на табурет, снял очки и начал протирать их полой грязного свитера. Его пальцы дрожали.

— Но фальшивые деньги… Это же преступление против короны… — пробормотал он, но уже без прежнего запала.

— А дать детям сдохнуть — это преступление против совести, — парировал я. — И что страшнее, Костя? Обмануть лавочника на гривенник или похоронить ребенка?

Он молчал, глядя в пол. В его голове шла битва: страх перед законом боролся с вечным русским состраданием и ненавистью к несправедливости.

— Я не прошу печатать золотые империалы, — сбавил я тон, переходя на деловой лад. — Серебро, только серебро. Сделаем партию, прокормим ораву месяц-другой, пока я доход не налажу. Это временно.