Они прошли мимо, удаляясь вслед за Феклой. Громкий голос Пелагеи еще долго висел в воздухе, отвлекая на себя внимание всей улицы.

Дворник же, взявшись за дело, начал мести, развернувшись в другую сторону.

— Вперед. Гутен морген, господа.

Мы сорвались с места одновременно. Шли быстрым, пружинистым шагом, словно деловые люди, опаздывающие на службу.

Черный ход. Три ступеньки вверх. Я прижался спиной к стене, оглядывая двор. Окна слепые, занавешенные. Никого.

Кот скользнул к двери первым. Просто потянул за ручку. Створка подалась на пару сантиметров и глухо стукнула, натянув крючок.

Он выудил из кармана тонкую стальную спицу. Просунул ее в щель. Одно плавное движение кистью — снизу вверх.

Звякнуло едва слышно. Крючок соскочил с петли.

Кот толкнул створку. Она открылась бесшумно, смазанная кухонным жиром и временем.

— Заходим, — скомандовал я шепотом. — Упырь, замыкаешь.

Мы просочились внутрь, и Кот тут же аккуратно, придерживая язычок замка, притворил за нами дверь.

Мы оказались в небольшом темном коридоре, а следом и на кухне.

Пахло вчерашней жареной рыбой.

Из глубины квартиры через приоткрытую дверь, ведущую дальше, доносился мощный, раскатистый, с присвистом храп.

Мы стояли на кухне, привыкая к полумраку и запахам чужой жизни. Кухня осталась позади, а потом и столовая. Мы скользнули в темный коридор, стараясь наступать на самые края половиц — там они скрипят меньше всего.

Ориентиром служил богатырский храп, который сотрясал стены квартиры. Он доносился из первой же комнаты, дверь в которую была небрежно приоткрыта.

Я сделал знак Упырю остаться в тени косяка, контролировать вход, а сам кивнул Коту.

И мы неслышно зашли.

В нос сразу ударило густое, тяжелое амбре. Пахло не просто перегаром, а застарелым спиртом, смешанным с табаком и потом немытого тела. Воздух был спертый, хоть топор вешай.

Комната «барчука» представляла собой поле битвы с зеленым змием, которую искуситель явно выиграл. На полу валялись пустые бутылки, какие-то скомканные бумаги, сапог.

Сам Серж возлежал на сбитой постели поперек кровати. Одеяло валялось на полу. Одна рука безвольно свисала вниз, пальцы почти касались ворса ковра. Рот был широко разинут, на подушке расплылось темное пятно слюны. Он всхрапывал, булькал и иногда чмокал губами, словно во сне продолжал пить.

«Красавчик», — подумал я с брезгливостью.

Но любоваться спящим пьяницей времени не было.

Взгляд метнулся к прикроватной тумбочке.

Там, рядом с графином и стаканом с недопитой мутной жижей, лежало то, что нужно.

Бесшумно шагнув к тумбочке, я ловко подцепил тяжелую золотую «луковицу» часов. Цепочка змеей скользнула в мою ладонь. Вещь солидная, крышка с гравировкой. Следом в карман отправился пузатый кожаный бумажник. На ощупь плотный, тугой. Приятная тяжесть.

Кот в это время уже шарил взглядом по комнате. Он кивнул на стул, где грудой был свален офицерский мундир. Сукно добротное, дорогое, пуговицы с гербами тускло поблескивают в полумраке.

Я на секунду задумался. На улице в таком не походишь — сразу заметут. Но материал… Материал отличный. И кивнул Коту: бери.

Он аккуратно, стараясь не звякнуть пуговицами, сгреб мундир в охапку.

Варя перешьет. Из такой шинели можно отличные куртки сделать. Копейка рубль бережет.

Серж на кровати вдруг громко всхлипнул, прервав храп, и заворочался.

Кот замер, вжав голову в плечи. Я напрягся, стиснув в кармане пузырек с хлороформом.

Но пьяница лишь что-то пробормотал, чмокнул и снова завел свою руладу, повернувшись к стене.

Выдохнув, мы бесшумно вернулись в коридор, притворив за собой дверь ровно настолько, насколько она была открыта.

Оставив Сержа наслаждаться пьяными грезами, бесшумно двинулись дальше по коридору.

Впереди, в конце полутемного туннеля, белела двустворчатая дверь, высокая, солидная, с начищенными латунными ручками.

Мы замерли перед ней.

Из-за плотных створок доносился звук, ничуть не уступающий руладам Сержа. Только если он храпел булькающе и неровно, то здесь звук был мощный, раскатистый и ритмичный, как работа поршней на пароходе. Майорша спала так же, как, видимо, командовала мужем — властно и громко.

— Ну и старуха, — одними губами шепнул Кот, и я увидел, как он нервно сглотнул.

А сам повернулся к парням. В полумраке их лица казались серыми, напряженными масками.

— Упырь, — шепнул я едва слышно. — Ты остаешься здесь. Спиной к нам. Слушаешь лестницу и коридор. Если скрипнет ступенька или входная дверь — даешь сигнал. Понял?

Он мрачно кивнул, встав у косяка, превратившись в неподвижную тень.

— Кот. — Я посмотрел на взломщика. — Инструмент готовь. Как только я дам знак — заходишь и сразу к секретеру. На старуху не смотри, она моя забота.

Кот выдохнул и сунул руку в карман, нащупывая отмычки.

— Готов.

Глубоко вздохнув, успокаивая бешено колотящееся сердце. Сейчас или никогда.

Положил ладонь на холодную латунь ручки. Медленно, миллиметр за миллиметром, нажал вниз. Механизм сработал мягко, петли не заскрипели.

Створка подалась бесшумно.

В комнате царил густой полумрак — тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты. Слева угадывались очертания огромной кровати под горой подушек, откуда и неслось то самое богатырское сопение.

Сразу перехватило дыхание. Воздух здесь был густой, как кисель. Пахло не просто спальней. Несло валерьянкой и сладковатой пудрой. И тем особым, тяжелым «мертвым» духом, который бывает в комнатах, где форточки не открывают неделями, боясь гибельных сквозняков.

Вблизи ее храп звучал иначе, чем из коридора. Я скосил глаза вправо.

Там, в глубокой тени, куда едва доставал свет, стоял он.

Массивный дубовый секретер. Темный, лакированный, с резными ножками и множеством ящичков. Он казался монолитом, вросшим в пол. Не просто мебель — сейф в деревянной шкуре.

Кот ткнул меня локтем и кивнул на секретер. В глазах напарника читалась смесь страха и профессионального азарта.

Храп действовал на нервы. Булькающий, рваный, с завываниями.

Я шагнул к изголовью кровати. Кот за моей спиной замер, перестал дышать.

Чувствуя, как по спине течет холодный пот, достал пузырек. Откупорил пробку. В нос шибануло приторной, тяжелой сладостью. Обильно, не жалея, плеснул жидкость на сложенный вчетверо платок. Ткань потемнела и стала ледяной на ощупь.

— Спи, глазок, спи, другой, — беззвучно прошептал я и поднес платок к лицу спящей.

Положил пропитанную ткань рядом с ее носом на подушку так, чтобы пары, тяжелые и вязкие, шли прямо в ноздри при каждом вдохе.

Майорша сделала глубокий, судорожный вдох. Ее дыхание изменилось.

Рваный, булькающий храп исчез. Вместо него появилось тяжелое, ритмичное, утробное сопение. Мышцы лица расслабились, обвисли.

Клиент ушел в глубокий наркоз.

Выпрямившись, я глянул на Кота. Тот смотрел на меня с суеверным ужасом и уважением. Я кивнул на секретер.

Кот понял. Вытер вспотевшие ладони о штаны, перехватил мои самодельные отмычки и шагнул к запертым ящикам.

Вблизи этот мебельный монстр казался еще внушительнее. Полированный дуб, инкрустация, замочная скважина с фигурной латунной накладкой.

Я видел, как дрожат руки Кота. Он вставил щуп-крючок.

Скри-и-ип…

В ватной тишине комнаты скрежет металла о металл прозвучал неприятно. Я невольно вздрогнул, покосившись на спящую Майоршу. Она даже не вздрогнула.

Кот замер. Выдохнул. Попробовал снова.

Прошла минута. Вторая.

Время растянулось, как та самая резина от жгута. Я слышал, как тикают ходики в одной из комнат, как стучит кровь в висках.

Кот возился, закусив губу до белизны. По его виску катилась капля пота.

Щелк. Дзынь.

Инструмент соскочил.

— Не идет, Сеня… — выдохнул он срывающимся шепотом, не оборачиваясь.

— Что значит «не идет»? — Я присел рядом.

— Там секрет какой-то… — Кот вытащил щуп и растерянно посмотрел на него. — Пружина тугая, как дьявол. И я не чувствую. Руки… руки как деревянные. Не слушаются пальцы, онемели после лопаты.