В его глазах плескалась паника.

— Дай сюда. — Я мягко, но настойчиво отстранил его плечом.

Взял инструменты. Теорию я знал. Сам их точил, понимал механику: натяг, подъем пинов, поворот цилиндра.

Вставил Г-образный вороток. Нажал. Пружина отозвалась жестким, упрямым сопротивлением. Немецкое качество. Это вам не амбарный замок Глухова. Здесь нужна чувствительность.

Я потыкал крючком. Глухо. Металл упирался в металл. Замок словно издевался над нами, храня молчание.

Тупик.

Медленно выпрямился, глядя на проклятый ящик.

Ломать? Грохот будет такой, что проснется не только Серж, но и весь дом.

Выносить целиком?

Я окинул секретер взглядом. Пудов пять, не меньше, а то и все шесть. Мы вдвоем с Котом, да еще и уставшим, его даже от пола не оторвем. А если оторвем — старый паркет под нами заскрипит так, что мертвые встанут.

Мы стояли перед сундуком с сокровищами, имея ключи от всех дверей, кроме самой главной.

— Пришлый… — прошептал Кот, и в голосе его звучало отчаяние. — Уходим. Не возьмем мы его.

Он был прав.

Я с ненавистью посмотрел на полированную дверцу.

Время утекало, как песок сквозь пальцы. С каждой секундой, проходящей в этом душном полумраке, шансы на успех таяли.

Кот стоял бледный, как полотно, сжимая бесполезные отмычки. В его взгляде читалось одно желание — бежать.

Я лихорадочно осматривал комнату.

Где? Где старая, параноидальная баба будет прятать ключ от своего главного сокровища? В вазе? В шкатулке на видном месте? Черта с два. Такие люди доверяют только себе. Только своему телу.

Мой взгляд упал на кровать. На гору взбитых подушек, в которой утопала голова хозяйки.

Пазл сложился.

— Стой здесь, — шепнул я Коту.

— Ты куда? — Его глаза округлились. — К ней⁈

Я подошел к кровати вплотную. Медленно, затаив дыхание, начал просовывать руку под нижнюю подушку. Туда, где покоилась ее тяжелая, седая голова.

Перина была мягкой, но под весом тела спрессовалась в камень. Сантиметр за сантиметром проталкивал пальцы.

Тепло. Влажно. Неприятно.

Пальцы наткнулись на наволочку, потом на что-то твердое — край матраса. Не то. Глубже. Прямо под шею.

Есть.

Кончики пальцев зацепили что-то шершавое. Тесьма. Сальная, витая веревочка. Я двинул рукой чуть дальше, следуя за шнурком.

Холодный металл.

Сердце пропустило удар. Бинго.

Я аккуратно, двумя пальцами, как хирург пинцетом, ухватил маленький металлический кругляш. Потянул на себя.

Майорша вдруг громко чмокнула губами. Ее голова дернулась, поворачиваясь на бок. Тяжелая щека навалилась на мое запястье, придавив руку к матрасу.

Я замер, превратившись в статую. Кот за спиной судорожно вздохнул.

Секунда. Две.

Хлороформ держал крепко. Старуха что-то пробормотала во сне — неразборчиво, слюняво — и снова затихла, вернувшись к ровному, тяжелому дыханию.

Медленно вытянул руку из-под ее головы.

На ладони лежал маленький, потемневший от времени медный ключик на засаленной черной тесемке.

Я повернулся к Коту и поднял добычу, чтобы он увидел.

Тот беззвучно выдохнул.

Сжимая в потной ладони теплый, сальный ключик, я шагнул к секретеру. И вставил ключ в замочную скважину. Он вошел мягко, как в масло, родной инструмент в родном гнезде.

Поворот.

К-клик.

Звук был настолько тихим и вкусным, что Кот за моей спиной даже причмокнул. Никакого скрежета, никаких мучений с пружинами. Немецкий механизм покорно капитулировал перед законным владельцем… ну, или тем, у кого был ключ.

Я потянул крышку на себя. Она откинулась вниз, открывая нутро бюро — ряды маленьких ящичков и полочек, пахнущих старым лаком и чернилами.

Сразу выдвинул центральный, самый глубокий ящик.

Кот судорожно втянул воздух.

— Мать честная… — выдохнул он едва слышно.

На дне ящика, на зеленом сукне, лежала пухлая, солидная пачка ассигнаций, перевязанная ленточкой. Даже в полумраке я различал цвета: благородный синий отлив пятерок и, что грело душу еще больше, красные всполохи десяток. А под ними, кажется, белело что-то еще более серьезное. Бумаги какие-то.

Справа лежал тугой бархатный мешочек. Небольшой, с кулак размером, но, когда я его взял, рука приятно отяжелела. Золото, украшения, или серебряные рубли. Звук монет внутри был глухим, плотным.

И, наконец, лакированная шкатулка. Я откинул крышку. Внутри на бархатной подушке тускло, но зловеще блеснули камни. Перстни, пара массивных брошей, золотая цепь.

Сгреб пачку денег и сунул ее в глубокий внутренний карман куртки. Мешочек с монетами отправился следом, приятно ударив по бедру. Шкатулку просто отдал Коту.

Аккуратно, без стука, задвинул его обратно. Поднял крышку секретера. Повернул ключ и вытащил его. Порядок должен быть во всем.

Майорша на кровати глубоко, сыто вздохнула во сне, поворачиваясь на спину. Хлороформ пока держал, но вечно это длиться не могло.

Вернувшись к ее кровати, аккуратно вернул ключ под подушку.

После чего мы скользнули к двери, за которой нас ждал Упырь.

— Есть! — Кот трясущимися руками, но с благоговейным трепетом, прижимал к груди шкатулку. — Мы богаты!

— Тише ты, — шикнул я. И направился к выходу, путь лежал через прихожую.

Кот, проходя мимо, вдруг затормозил. На массивной вешалке с оленьими рогами темнели тяжелые туши верхней одежды.

Жадность — чувство заразное. Мы уже взяли кассу, но бросать такое добро казалось преступлением. Зима близко, а мы ходим в рванье.

— Бери, — коротко кивнул я. — Шинель Сержа прихвати. В хозяйстве сгодится.

Упырь, не дожидаясь команды, сгреб шинель. Теперь мы были похожи на вьючных мулов, груженых добычей под завязку.

— Все, валим, — скомандовал я. — Через кухню и на волю.

И сделал шаг к спасительному коридорчику, ведущему к черному ходу. До свободы оставалось метров пять.

И тут время, которое мы так бездарно потратили на возню с замком, выставило нам счет.

Скррри-и-и-ип…

Звук открываемой входной двери на кухне прорезал тишину. Тяжелые, шаркающие шаги. Звон бидона.

— Паразиты окаянные… — раздался ворчливый, старческий голос Феклы, доносящийся из кухни так отчетливо, словно она стояла рядом. — Совесть потеряли совсем. Молоко-то опять разбавили, ироды! Вода водой, а дерут как за сливки…

Меня прошиб холодный пот.

Фекла вернулась.

Мы слишком долго ковырялись. Стоя в полумраке прихожей, нагруженные шмотками и деньгами. Путь через кухню был отрезан.

За дверью звякнуло ведро. Фекла, бормоча проклятия молочнику, начала возиться у печи.

— В парадное! — одними губами, но с яростным нажимом скомандовал я, тыча пальцем в противоположную сторону.

Мы развернулись на пятках. Тихо, как тени, скользнули к высокой двери парадного входа.

Кот, несмотря на шкатулку в руке, среагировал мгновенно. Прокравшись к главному входу, мы вывалились на лестничную клетку.

И замерли на мраморной площадке. Сердца колотились в горле, перебивая шум в ушах. За дверью остались спящие хозяева и ворчащая кухарка. Мы были на воле. Почти.

— Вниз, — шепнул я. — Бегом, но тихо.

Мы рванули по широким мраморным ступеням. Влетели в просторный вестибюль. Высокие потолки, лепнина, зеркала в человеческий рост, отражающие наши рожи.

Впереди, в пяти метрах, огромные двустворчатые двери с витражными стеклами вели на улицу. Спасение.

Тут интуиция заверещала.

— Стоять! — вскинул я руку.

Мы замерли, сбившись в кучу за колонной, не доходя двух шагов до стекла.

Я осторожно выглянул.

За стеклом, на крыльце, маячила фигура.

Дворник в белоснежном фартуке, с начищенной медной бляхой на груди. Он стоял, широко расставив ноги, опираясь на метлу.

Но хуже было другое.

Он оказался не один.

Рядом с ним, вальяжно заложив руки за спину, стоял городовой.

Они о чем-то мирно беседовали, перекрывая выход. Дворник что-то рассказывал, городовой кивал, лениво поглядывая по сторонам.