Я не стал орать. Крик — это признак слабости, истерика того, у кого кончились аргументы. Вместо этого я выдохнул, гася в себе ярость, и позволил губам растянуться в самой неприятной, ледяной ухмылке, на которую был способен.

— Значит, думать решили? — спросил я очень тихо, но таким тоном, что даже Бекас в дальнем углу перестал шмыгать носом. — За меня решать вздумали?

Сурово обвел взглядом притихшую банду.

— Запомните, бакланы. Вы сейчас попытались думать, и что вы надумали? «Давайте полежим»?

Штырь открыл было рот, чтобы огрызнуться, но я продолжил, не давая ему и шанса.

— Пока вы тут бока грели и ныли, я делом занимался. Купца нашел.

Повисла пауза. Тяжелая, звонкая. Шум ветра в трубе стал оглушительным.

— Кого? — сипло спросил Сивый, нарушив молчание.

— Настоящего. Промышленного. — Я говорил весомо, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку их сомнений. — Серьезные люди с типографии. Им гарт нужен пудами, постоянно. И платить готовы.

Глаза Кремня расширились. В них метнулась искра понимания — и уважения.

— Типография? — переспросил он, и в голосе уже не было прежней ленивой уверенности. — Это ж… это ж.

— Именно, — кивнул я. — Они берут все. И просят еще. Завтра первая сдача. Эти три пуда, что в углу пылятся, мы унесем и превратим в деньги. А вот на послезавтра…

Я резко развернулся к Штырю. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, уже понимая, к чему идет дело. Спесь с него слетела, как шелуха, оставив только растерянность.

— … а на послезавтра нужен новый запас. Мы не можем прийти к серьезным людям с пустыми руками. Так что, Штырь, вали на вал. Прямо сейчас. И имей в виду, козлина: не будет свинца — не будет пайки. Ни сегодня, ни завтра. Кто не работает — тот не ест. Это, братцы, не я придумал. Это закон жизни. Вопросы есть?

Штырь затравленно посмотрел на Кремня, ища поддержки. Но атаман всем видом показывал: вопрос решен.

— Вперед, — тихо, но так, что это прозвучало громче крика, скомандовал я. — Бегом марш. Луна ждать не будет. И типография тоже.

Штырь замер на секунду. Я видел, как в нем борются жадность, страх и уязвленное самолюбие. Жадность победила — новость о «промышленном купце» была слишком сладкой. Но и злоба никуда не делась.

В его взгляде не было смирения. Там плескалась черная, липкая ненависть. Он подчинился силе и обещанию наживы, но я кожей почувствовал его мысль: «Ладно, сука, я накопаю. Сейчас согнусь. Но свое еще возьму. И припомню тебе этот пинок».

— Пошли, — буркнул он, сплюнув мне под ноги. — Чего встали? Барин велит горбатиться.

Пока Штырь возились с пустыми мешками, поднимая шум, я незаметно выдернул Шмыгу из общей кучи. Оттеснил его к темному углу, подальше от ушей Кремня.

— За Штырем гляди!

Пацан сначала не въехал. Уставился на меня своими пуговичными глазами, переваривая. А потом до него дошло. Лицо мгновенно окаменело, губы поджались. Он даже отшатнулся от меня, как от прокаженного.

— Стучать, что ли? — прошипел он зло, глядя исподлобья. — Ты берега не путай. Я не сука легавая, чтоб за своими глядеть. Западло это.

В его голосе зазвенела та самая уличная гордость, которую не выбьешь ни голодом, ни побоями.

Так, похоже, тут не надо давить. Тут нужно действовать тоньше.

— Дурак ты, Шмыга. Какое к черту стукачество? Ты на Штыря глянь, — кивнул я в сторону бунтаря, который со злостью пинал мешок, что-то бормоча себе под нос.

— Видишь? Его корежит. Гниль в нем бродит. Он сейчас на вал идет злой, как черт. Того и гляди учудит чего назло мне.

Шмыга насупился, бросив быстрый взгляд на Штыря, но молчал.

— Мне не надо, чтобы ты мне каждый его чих пересказывал, — продолжил я, понизив голос до шепота. — Кто, где, сколько раз поссать сходил — плевать мне. Просто будь рядом. Но, если увидишь, что он нас всех подставить решил или крысятничает, тогда маякни.

Я сжал его плечо, чувствуя под тонкой тканью напряженные мышцы.

— Пойми, если он нас под монастырь подведет, достанется всем. Ты не за ним следишь. Ты стаю охраняешь. Понял разницу?

Шмыга постоял секунду. Аргумент про «стаю» сработал. Одно дело — быть доносчиком, другое — не дать дураку потопить лодку, в которой сидишь сам.

— Ладно… — буркнул он неохотно, пряча глаза. — Присмотрю. Но, если он ровно себя ведет, я тебе ни слова не скажу.

— Договорились, — кивнул я, отпуская его. — Только ему — ни гу-гу. Ты просто помощник.

— Эй, Шмыга! — гаркнул от двери Штырь, уже взваливший лопату на плечо. — Ты идешь или где?

— Иду! — отозвался пацан, натягивая на лицо привычную маску беспечности, и рысцой припустил к выходу.

Дверь за ними захлопнулась, отсекая шум и недовольное бормотание.

Кремень сидел на прежнем месте. В его взгляде читалось странное варево: там было и уважение к силе — я только что сломал бунт через колено, — и опаска. Он увидел во мне то, чего не было в нем самом: способность не просто бить морды, а ломать волю босяков, заставлять работать на износ ради далекой, не очень ясной цели. И это его пугало.

Разжав кулаки, я посмотрел на свои руки, чувствуя, как отпускает адреналин.

«С этими каши не сваришь, — пронеслась в голове мысль. — Штырь — это мина замедленного действия. Сивый — телок на веревке. Кремень… Кремень держит масть, пока сыт. Это не команда, это сброд».

— Чего смотришь, Кремень? — бросил я ему, подходя к своему месту. — Ложись спать. Завтра день тяжелый. Сдавать товар пойдем — надо выглядеть хозяевами, а не оборванцами.

Кремень хмыкнул, и молча завалился набок, натягивая одеяло. Но я знал — он еще долго не уснет, переваривая увиденное.

Я задул свечу. Темнота накрыла чердак.

Проснулся, когда солнце уже вовсю жарило крышу. На чердаке стояла духота, густая, хоть ножом режь. Кремень сидел на страже, лениво перебирая какие-то железки — видимо, сортировал вчерашнюю добычу Шмыги.

Сел на своем «тюфяке» из тряпья, огляделся, хрустнув шеей. Во рту пересохло, тело чесалось.

— Встали уже? — хрипло спросил я, кивнув на пустые места, где ночью дрыхли мелкие.

— Ушли, — буркнул Кремень. — Погнали на толкучку.

— Добро. — Я поднялся, отряхиваясь. — Я в город.

— Надолго? — Кремень прищурился.

— Мне надо голову проветрить и в порядок себя привести. Вечером у нас важный разговор с людьми из типографии. Если я туда приду, воняя нашей «берлогой», со мной даже через порог говорить не станут.

— Деловой, — уважительно кивнул атаман. — Ну, бывай. Я тут присмотрю.

Выбравшись из парадной, я первым делом вдохнул полной грудью. Воздух на улице, хоть и пыльный, казался нектаром после спертого духа чердака.

День предстоял долгий. Встреча с Грачиком была назначена на вечер, после смены, так что времени оставалось вагон. И потратить его нужно было с умом.

Еще раз глянул на свои руки. Въевшаяся грязь, копоть, кайма под ногтями. Рубаха хоть и целая, но несвежая. С таким видом я сойду за грузчика или попрошайку, но никак не за делового партнера. Карл Иваныч, метранпаж — немец или из немцев, судя по имени. А эти порядок любят. Аккуратность для них — первый признак, что с человеком можно иметь дело.

Ноги сами понесли меня к Неве. Каналы, Фонтанка, Мойка, а уж тем более Обводный для помывки не годились. Вода там стоячая, цветущая и с запахом помоев. Окунешься — еще больше вонять будешь.

Я нашел спуск к воде недалеко от Литейного моста, там, где гранитные ступени уходили прямо в темную, холодную глубину. Место было укромное, скрытое от глаз прохожих на набережной выступом стены.

Стянув сапоги и одежду, я остался в одних портках. Ветер с реки приятно холодил кожу.

Вода обожгла. Нева даже в жару оставалась ледяной, серьезной рекой. Я с фырканьем окунулся с головой, чувствуя, как течение пытается снести.

Тер тело пучком жесткой травы вместо мочалки, скреб кожу песком, вымывая въевшуюся пыль подвалов и чердаков. Это был не просто ритуал чистоты. Я будто шкуру менял. Смывал с себя запах страха, нищеты, уличного Сеньки.