Девчонки выглядели уставшими. Бледные, с синяками под глазами.

— Ничего, прорвемся, — подмигнул я им. — Не вешать нос, гардемарины! Будет и на нашей улице праздник, вот увидите.

— Да уж, праздник… — вздохнула Даша, вытирая пот со лба. — Тут хоть бы хлеба…

— Будет и хлеб, — твердо пообещал я и вышел в коридор, где чуть не столкнулся с Владимиром Феофилактовичем. Он шел, заложив руки за спину, в своем вечном потертом на локтях сюртуке. Вид у него был озабоченный.

— Сеня? — удивленно воскликнул он. — Давно тебя не было. А мы вот… — развел он руками и потупился.

Было видно, что ему приходится тяжело и что он переживает и не находит себе места.

Я огляделся — коридор был пуст — и достал приготовленные тридцать пять рублей.

— Вот, — сунул деньги ему в руку.

Учитель машинально сжал купюры, глянул на них и остолбенел.

— Это… это что? Откуда?

— Заработал, Владимир Феофилактович. Честным трудом, — соврал я, не моргнув глазом. — Это на приют. Дрова купить, а то холодает. На еду. Ну и… — Я понизил голос, — на жалованье, немного.

Он смотрел то на деньги, то на меня. Его глаза увлажнились.

— Господи… — прошептал он. — Сеня… Да мы ж теперь неделю, а то и две продержимся! Дров закажем… Муки… Спасибо тебе.

Он хотел было схватить меня за руку, но я отступил.

— Вот и славно.

— А дальше-то что? — спросил он, а его плечи опустились. — Это ведь разово…

— Дальше видно будет. Есть у меня пара идей. Не пропадем. Мы еще этот приют на ноги поставим, вот увидите.

Я улыбнулся, чувствуя себя настоящим меценатом.

— А Варя где? Не видел ее на кухне.

— Варенька? — Учитель бережно спрятал деньги во внутренний карман. — Так она в классе. Урок ведет.

— Понял. Спасибо, учитель.

Я кивнул ему и направился к учебным комнатам. Оттуда не доносилось ни звука, только какая-то блаженная, ватная тишина.

Тихонько приоткрыв дверь, заглянул внутрь.

Картина маслом: два десятка девчонок, склонившись над пяльцами, усердно тыкали иголками в тряпки. Благолепие. Тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием ниток.

Варя ходила между рядами, поправляя кому-то стежки, наклоняясь и тихо объясняя.

Я смотрел на это и качал головой. Красиво? Бесспорно.

Варя выпрямилась, держась за поясницу. Лицо у нее было серое, уставшее. Она потерла виски, словно у нее раскалывалась голова.

Я не стал больше ждать.

— Бог в помощь, рукодельницы! — громко сказал я, распахивая дверь пошире.

Девчонки дружно вздрогнули и подняли головы. Кто-то хихикнул, кто-то охнул.

Варя резко обернулась, чуть не сбив локтем чьи-то пяльцы.

— Сеня? — В голосе смешались испуг и облегчение. — Ты… ты как здесь? У нас урок!

Она быстро подошла, пытаясь вытолкать меня в коридор, подальше от любопытных ушей воспитанниц.

— Привет, — улыбнулся я. — Варь, собирайся.

— Куда? — опешила она.

— На волю. Погода — чудо, солнце светит, а ты тут в полутьме зрение сажаешь.

— Сеня, ты бредишь? — Она устало вздохнула, убирая выбившуюся прядь за ухо. — У меня работа. Урок еще час. Потом шить надо, потом ужин…

— Ужин будет. И такой, какого ты сто лет не видела. Варь, посмотри на себя. Ты же прозрачная. Пошли с нами. Развеешься, голову проветришь. Заодно и дела обсудим. Есть у меня мысли, как жизнь поправить. Перспективы, так сказать. Да и расскажешь, как тут тебе.

— С кем это «с вами»? — Она недоверчиво прищурилась. — Нет уж, увольте.

— Компания будет приличная. Костя придет.

— Какой Костя?

— Студент. Из университета. Человек науки, очки носит, умный — страсть. Мы с ним нынче… сотрудничаем. Так что общество будет самое что ни на есть интеллигентное. Пикник, культурный отдых, разговоры о высоком.

Я, конечно, слегка приукрасил действительность. Из приличных там был только Костя. Но Варе знать об этом пока не обязательно.

— Студент? — переспросила она, и в ее глазах мелькнул интерес. Женское любопытство — великая сила.

— Самый настоящий. Химик.

Варя заколебалась. Она бросила взгляд на закрытую дверь класса, потом в окно, где сияло редкое для Питера солнце. Ей безумно хотелось вырваться из этой рутины, сбежать хотя бы на пару часов.

— Но я не могу бросить девочек…

— Да они только рады будут, если ты их пораньше отпустишь! Скажи — самостоятельная работа. Пусть дошивают свои лютики-цветочки. Ну, Варь! Решайся. Жизнь проходит мимо. Я тебя к вечеру верну, честное пионерское… тьфу ты, честное благородное.

Она посмотрела мне в глаза. Увидела, что я не отстану. И, кажется, поняла, что я действительно хочу сделать ей приятное, а не просто втянуть в очередную авантюру.

— Ладно, — выдохнула она, и плечи ее опустились. — Черт с тобой. Уговорил. Жди здесь. — И решительно повернулась к двери. — Я сейчас задание дам и переоденусь. Пять минут.

— Засекаю, — ухмыльнулся я.

Она скрылась в классе и строгим голосом объявила:

— Девочки, заканчиваем ряд и убираем рабочие места. На сегодня занятие окончено.

За дверью раздался дружный радостный визг.

Я прислонился к стене и закрыл глаза. Полдела сделано.

Через десять минут мы поднялись в вагон конки, идущей в сторону Невы.

Пользуясь моментом, я осмотрелся по сторонам, изучая публику.

Вот сидит мелкий чиновник или приказчик. Сюртук потертый, локти блестят, зато воротничок крахмальный, хоть и штопаный. Рядом курсистка с тубусом, в скромном темном платье, перешитом, видно, из маминого. Напротив — разбитная мещанка в аляповатой шали.

— Варь, — спросил я тихо, наклоняясь к ее уху. — А чего вы иголками тычете?

— В смысле? — не поняла она, отрываясь от окна.

— Ну, в классе. Пяльцы, крестики, гладь… Я же знаю, что есть швейные машинки. Железо ржавеет, пылью покрывается, а девки твои ерундой занимаются, глаза ломают. Почему на машинках не учитесь?

Варя замялась. Щеки ее слегка порозовели.

— Сеня, ну скажешь тоже… Машинка — это сложно. Капризная она, механизм тонкий. Сломают ведь, кто чинить будет? Да и… — Она вздохнула. — Я сама на ней шить толком не умею. Нас ручному шву учили. Белошвейка — это профессия.

— Профессия, — кивнул я. — Прошлого века.

— А машинка что? — начала защищаться она. — Вот выпустятся они из приюта. У них денег на «Зингер» не будет. А иголка с ниткой всегда в кармане. Ручная работа ценится, она душу имеет.

— Душу, говоришь? — Я усмехнулся. — Ручная работа — это для богатых бездельниц, Варь. Для барынь, которым делать нечего. А чтобы выжить, нужна скорость. Строчка на машинке в десять раз быстрее. Вжик — и шов готов. Вжик — и рубаха.

Я кивнул на салон вагона.

— Смотри вокруг. Видишь людей?

Варя скользнула взглядом по пассажирам.

— Ну, вижу. Люди как люди.

— Вот именно. Посмотри на их одежду. Либо рвань, либо пошив на заказ у портного, который стоит как чугунный мост. А где середина? Где нормальное, готовое платье для таких, как вон тот приказчик? Или для студентов. Рынок готового платья пуст или забит такой дрянью с Сенного рынка, что смотреть страшно.

У меня перед глазами уже крутилась схема.

— Если мы посадим девиц за машинки… научим их не цветочки вышивать, а строчить прямые швы. И начнем шить простые блузки, юбки, рубахи. По лекалам. Сделаем выкройки типовые, размерный ряд. Качественно, но быстро. Озолотимся, Варя!

Глаза мои, наверное, горели, как у маньяка, почуявшего добычу.

Варя посмотрела на меня скептически и фыркнула.

— Конфекцион… Это ж ширпотреб, Сеня. Для бедноты. В приличном обществе такое носить стыдно.

— Стыдно — это с голой задницей ходить. А в чистом и недорогом не стыдно.

— Ладно, коммерсант. А ты цену «Зингера» знаешь?

— Ну… рублей двадцать?

— Пятьдесят! — припечатала она. — Пятьдесят рублей за штуку! Это ножной, но самый простой. Ручной — тридцать пять, но он медленный. Чтобы цех открыть, как ты говоришь, тебе нужно пять-шесть машин. Это триста рублей! Плюс ткани, нитки, фурнитура, место еще надо…