Дик также поведал о том, что я прочитал в письме Норы. После моего отъезда Мердок поселил у себя Барта Мойнахана и стал постоянно накачивать спиртным. Судя по всему, они вместе пытались определить местоположение сокровища, и когда думали, что их никто не видит, забредали на участок Джойса, чтобы подойти поближе к определенной части болота. В конце своего послания Дик писал:

«Я намерен проследить за ними в первую же темную ночь, поскольку не могу отделаться от ощущения, что вот-вот произойдет что-то страшное. Полагаю, тебя не слишком интересует сокрытое в земле сокровище, поскольку ты уже нашел на Нокколтекроре нечто гораздо более ценное. И все же, когда время Мердока истечет, сокровище будет принадлежать тебе, и я в качестве твоего доверенного лица просто обязан сделать все, что потребуется, для защиты твоих интересов. Я не раз замечал, какие злобные взгляды бросает Мердок на Мойнахана, будто хочет убить, и теперь всерьез опасаюсь за жизнь старика. Впрочем, я не хочу обвинять ростовщика в таких страшных намерениях, не имея возможности ничего доказать. И уж конечно, я не говорил о своих подозрениях ни одной живой душе. Но мне, ей-богу, будет гораздо спокойнее, когда этот мерзавец отсюда уберется».

К тому времени как я закончил читать письмо, мистер Чапмен тоже успел просмотреть свою корреспонденцию, и мы взялись за обсуждение текущих дел.

Дела, связанные с моим поместьем, приобретение Нокколтекрора, а также покупка кое-каких необходимых вещей, включая кольцо для Норы, задержали меня в Лондоне на несколько дней. Покончив с рутиной, я вновь отправился на запад Ирландии, а перед отъездом написал Норе, что прибуду в Нокколтекрор утром 20 октября. Отправил я послание и Дику, чтобы прислал за мной в Голуэй Энди утром 19 октября. Я предпочитал ехать в одиночестве, дабы избежать вынужденного общения со случайными попутчиками.

В Дублине я, как и было условлено, встретился с мистером Кейси. Вместе мы прошлись по многочисленным судам, конторам и банкам, дабы уладить бесконечные формальности, связанные с приобретением собственности. Но я не роптал и был готов к такому повороту событий, ведь бюрократическая система Ирландии поистине не знает себе равных.

Наконец все необходимые бумаги были подписаны и скреплены печатями, и ранним утром следующего дня мистер Кейси сел в экспресс до Голуэя, заняв место рядом с полноправным хозяином горы Нокколтекрор в качестве его официального поверенного в Ирландии.

Путешествие оказалось не слишком долгим, и уже в полдень мы сошли с поезда в Голуэе. Едва мои ноги коснулись перрона, я увидел встречавшего меня Дика. Он был бледен и явно чем-то обеспокоен, однако постарался ничем этого не выдать, и я понял, что он хочет дождаться, пока мы останемся наедине. С этим, правда, пришлось повременить, поскольку мистер Кейси пригласил нас к себе домой на обед, и мы не могли отказаться. В гости мы отправились пешком, несмотря на предложение поджидавшего нас у здания станции и улыбавшегося от уха до уха Энди «домчать до места за полминуты».

Покончив с обедом и запив его изрядной порцией превосходного портвейна, мы распрощались с мистером Кейси. Улучив момент, Дик шепнул мне на ухо:

– Через некоторое время предложи мне немного пройтись и отошли Энди. Мне нужно поговорить с тобой наедине, и чтобы ни одна живая душа не слышала!

– Хорошо, Дик. Случилось что-то серьезное?

– Более чем!

Проехав несколько миль по дороге, мы поравнялись с узкой полоской вересковой пустоши, и я попросил Энди высадить нас, а самому ехать дальше и подождать у ближайшего дома.

– У ближайшего? – переспросил возница. – Прям у того, что ближе всех отседова?

– Необязательно. Можно и у второго или даже у третьего, если он не слишком далеко. А почему тебе это так важно?

– Дело-то вот в чем, сэр. В энтом доме, что ближе всех стоит, живет одна девчонка. И вот вбила она себе в голову, что мне остепениться пора и у ей руки попросить. Вона че удумала! Таперича я и опасаюсь, что, ежели возле ее дома остановлюсь, она тута меня и сцапает. А я ж ведь мягкосердечный, много чего могу наговорить. Хотя, можа, и вовсе промолчать стоит.

– Это почему?

– Тю! Коли скажу слишком много, она мне быстренько ярмо на шею навесит, и месяца не пройдет. Коли промолчу, косо глядеть станет кажен раз, как я мимо проезжаю. А вот следующий дом после ейного – трактир. Тама я точно в безопасности. Тока жажда меня тама удержать может.

Я понял намек, и Энди, подхватив брошенный мной шиллинг, пустил кобылу в галоп. Мы же с Диком пошли дальше пешком, и, когда пролетка удалилась на приличное расстояние, я спросил:

– Ну, старина, о чем ты хотел со мной поговорить?

– О Мердоке.

– Надеюсь, ничего хуже того, о чем ты рассказал мне в письме? Я ведь у тебя в долгу за ту взбучку, что ты ему задал.

– Это сущие пустяки! То, о чем я хочу с тобой поговорить, гораздо серьезнее.

– Надеюсь, это не касается Норы? – забеспокоился я.

– Слава богу, нет, но от этого негодяя всего можно ожидать. За ним постоянно нужно приглядывать.

– Так что же все-таки случилось?

– Дело касается старика Мойнахана. Я очень за него беспокоюсь и не знаю, как поступить. Пока в моем распоряжении только подозрения и ни одного доказательства, поэтому мне очень нужна твоя помощь и совет.

– Я весь внимание!

– Сейчас я расскажу все в подробностях, а ты оценишь ситуацию и, возможно, подскажешь, как следует поступить.

– Да говори же наконец! Только не забывай, что я понятия не имею, о чем идет речь.

– Так вот. Если помнишь, я писал о своих подозрениях в отношении Мердока и намерении за ним проследить. После того как я отправил тебе письмо, один из вечеров выдался чрезвычайно ненастным, шел дождь. Именно такую погоду выбрал бы я сам, если бы задумал что-нибудь не слишком честное. Как только стемнело, я надел черный непромокаемый плащ, болотные сапоги и зюйдвестку (в такой экипировке можно хоть всю ночь пролежать на сырой земле под проливным дождем), прокрался к дому Мердока и принялся наблюдать за окнами. Судя по мелькавшим в них теням, и он сам, и его гость были дома. Я ведь писал тебе, что старый Мойнахан окончательно поселился у гомбина…

– И что все время пьян.

– Совершенно верно. Вскоре я услышал, как кто-то чертыхнулся, споткнувшись о камень возле крыльца, и через прутья изгороди увидел Мердока, поддерживавшего Мойнахана под руку. Ростовщик захлопнул дверь, и они вдвоем со стариком пошли куда-то по тропинке. Поднялся такой сильный ветер, что его порывы гнули ветви живой изгороди, издалека доносился шум прибоя, и меня никто не смог бы услышать. Я осторожно пошел за парочкой, стараясь держаться в тени изгороди с подветренной стороны. Мердоку и в голову не могло прийти, что в столь поздний час кто-то забрел на эту сторону холма, не говоря уже о том, чтобы следить за ним, поэтому он даже не пытался понизить голос. Мойнахан и вовсе был пьян в стельку. Так что обоим приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Дождь лил как из ведра, свистел ветер, и мужчины шли, то и дело спотыкаясь, а то и падая. Я следовал за ними под прикрытием живой изгороди, мысленно воздавая благодарность Макинтошу, или как там его звали, который изобрел водонепроницаемую ткань. Дойдя до подножия горы, они двинулись по дороге, огибавшей ее с юго-востока. Я же следовал за ними, скрываясь за стволами пихт и стараясь не терять из вида. Поравнявшись с мостом через речку, огибавшую северную часть полуострова, они перешли на другой берег. Немного выждав, и я проскользнул по мосту следом за ними и укрылся в зарослях ольхи. Тут они ненадолго скрылись из вида, но я находился всего в нескольких футах от них и отчетливо слышал каждое слово.

Первым заговорил Мердок: «Ну-ка, соберись с мыслями. А как вернемся, налью сколь попросишь. Помнишь, как обещал показать мне место, где твой папаша видал французов с лафетом да лошадями? Так что – где энто было?»