– Тише, старина, тише. Не будем терять лицо. Стоит ли обращать внимание на его слова? Пусть бесится. А мы еще поквитаемся, вот увидишь.

Я сдержался, а вот Джойс, к сожалению, рванулся вперед и высказался предельно ясно:

– Что тебе здесь нужно, мерзкий сквернослов? Решил поскандалить? Почему бы тебе не уйти в дом, который ты у меня украл, и не оставить нас в покое? Я не стану молчать, как эти джентльмены. Я родился и вырос на этой земле, как и ты. Только вот, в отличие от тебя, не превратился в волка, который пьет кровь тех несчастных, которых обобрал! Как смеешь ты обвинять меня в подстрекательстве? Я ни разу в жизни не солгал и не поступил дурно. Вот что я скажу тебе, Мертаг Мердок. Один раз я уже оставил на твоем лице свою метку – вон как побелела от гнева! Так что не зли меня, а не то проучу так, что до смерти не забудешь!

Никто больше не сказал ни слова. Мердок ретировался на свой участок и скрылся в доме, а мы с Диком пожелали Джойсу доброй ночи и отправились домой.

Вся следующая неделя была исполнена для меня бесконечной горечи. Каждый день я отправлялся на Нокнакар, где работы шли быстрыми темпами. Я поднимался на вершину холма, но так и не встретил свою незнакомку. В воскресенье компанию мне составил Дик. Результат его впечатлил и порадовал. Он считал, что, если ничего не изменится, к следующей пятнице удастся достичь границ болота. В траншею и так уже понемногу просачивалась вода, и мы обсудили, как преодолеть последние несколько футов земли, чтобы не подвергать опасности рабочих.

Дик пребывал в приподнятом настроении. Встреча с отцом Норы сняла с его души огромный мучительный груз, и теперь ему казалось, что в этом мире возможно все. Дик прикладывал все силы к тому, чтобы хоть как-то меня приободрить. Он был полон надежд, и нынешнее отсутствие встреч с Норой не слишком его беспокоило. Я также видел, что в глубине души он не особенно переживал из-за того, что мое любовное приключение временно застопорилось. Об этом свидетельствовали его замечания о нецелесообразности заключения браков между представителями разных социальных слоев. Судя по всему, мой дорогой друг просто не осознавал, что нарушает собственные принципы.

Но мое сердце было разбито. Сказать, что я сходил с ума от жгучего беспокойства, значило ничего не сказать. Я был словно охвачен лихорадкой: не мог ни спать, ни есть. Во сне и наяву меня постоянно одолевали разрывавшие душу сомнения, предположения, страхи и надежды. Труднее всего было свыкнуться с мыслью о собственном бессилии. Я не мог открыто признаться в своей любви или потере: не знал, где искать свою незнакомку, да что там – не знал даже, кого искать! – но донимать Дика жалобами на степень своего отчаяния мне тоже не хотелось.

Любви свойственна скромность, границы ее четко очерчены, а правила строги.

Не раз я тайно выбирался из гостиницы после того, как якобы поднимался к себе, чтобы отойти ко сну, и направлялся к Нокнакару. Кроме лая собак, других звуков мой слух не улавливал. Разве что отдаленный шум прибоя. Не раз во время таких блужданий я промокал до нитки под дождем, поскольку погода в этих краях становилась все более переменчивой, но я не обращал на это внимания, ибо физический дискомфорт был своего рода болеутоляющим для моей мятущейся души.

Мне всегда удавалось возвращаться в гостиницу до рассвета, чтобы избежать ненужных расспросов. Впрочем, через несколько дней чистильщик обуви при гостинице начал обращать внимание на состояние моей одежды и ботинок и решился со мной поговорить, чтобы предостеречь от ночных прогулок, небезопасных в этой местности. На меня могли напасть так называемые мунлайтеры[12], которые периодически совершали набеги на дома зажиточных селян. Это были бродяги, воры и прочий сброд, готовые обобрать незадачливого путника до нитки. К тому же я мог привлечь внимание полиции, шляясь по ночам, как какой-нибудь грабитель.

Последнее обстоятельство представлялось мне наиболее неприятным, и, дабы избежать ненужных подозрений, я решил сделать свои ночные прогулки достоянием общественности. Для этого я попросил миссис Китинг оставлять каждую ночь в моей комнате немного молока и хлеба с маслом, чтобы я мог подкрепиться после позднего променада. Когда же эта добрая женщина выразила удивление, я пояснил, что изучаю красоту местности и эффект, оказываемый на нее лунным светом. Эти мои слова сослужили мне плохую службу, ибо персонал начал шептаться, и вскоре слухи о моих ночных бдениях распространились далеко за пределы гостиницы и достигли ушей бдительного полицейского – уроженца Ольстера. Я был немало удивлен, когда однажды утром этот служитель закона неожиданно нанес мне визит. Я поинтересовался, чему обязан такой честью, и полицейский дал мне прямой и исчерпывающий ответ.

– До меня дошла информация, что вы вроде как интересуетесь ночной деятельностью местного люда.

– О чем это вы? – не понял я.

– Вы в наших местах человек новый и можете составить о нас неверное представление… Словом, я счел своим долгом вас предупредить, что люди здесь лгуны редкостные, так что не верьте ни единому их слову.

– Право, я не понимаю, о чем идет речь. Не сочтите за труд объяснить.

– До меня дошли слухи, что вы все время бродите по ночам и рассказываете всем, что интересуетесь мунлайтерами.

– Мой дорогой сэр, кто-то, видимо, попросту сошел с ума. Ничего подобного я не говорил, да и вообще ничего об этом не знаю.

– Тогда зачем вы гуляете по ночам?

– Просто любуюсь природой и наслаждаюсь видами в лунном свете.

– Во-от, как раз об этом я и говорю.

– Господи! Да я имел в виду пейзажи, виды, игру светотени!

– А… ну да. Теперь понимаю. Прекрасно понимаю. В таком случае не стану более отнимать у вас время. Только позвольте вас предупредить, что подобные ночные прогулки весьма опасны. Так что вам лучше остерегаться, а не то попадете в беду.

Неудачи на любовном фронте довели меня до такой степени отчаяния, что я решил сделать что-нибудь хорошее для Дика, например, выкупить у Мердока землю на Нокколтекроре и отдать своему другу, чтобы тот, в свою очередь, передал ее Джойсу и тем самым устранил все препятствия на пути к сердцу Норы.

И вот однажды днем, когда Дик уехал посмотреть, как идут работы у подножия холма Нокнакар, я отправился на Нокколтекрор, предварительно убедившись, что Энди уехал вместе с моим другом. Ведь мне совершенно не хотелось, чтобы этот прозорливый проныра вновь вмешался в мои дела.

Было далеко за полдень, когда я добрался до Нокколтекрора. Мердок копошился на краю болота: очевидно, проводил какие-то исследования с помощью магнитов, но, заметив меня, тотчас рассвирепел и не преминул обвинить в очередной попытке шпионажа. Я, конечно же, с негодованием отверг все эти обвинения и сказал ростовщику, что ему должно быть стыдно за беспочвенные подозрения. Ссора с ним совершенно не входила в мои планы, поэтому я взял себя в руки и спокойно объяснил, что пришел по важному делу.

Мердоку не терпелось выпроводить незваного гостя с участка, поэтому он пригласил меня в дом, где я и поведал о цели своего визита. Мердок был слишком проницателен для того, чтобы ходить вокруг да около.

Вначале мое предложение лишь укрепило его подозрения в том, что я пришел за ним шпионить, о чем он не преминул мне заявить, презрительно усмехнувшись:

– Ну да! Продать вам участок, чтоб вы отдали его мистеру Сазерленду? Он-то только и делал, что мои секреты выведывал. Наверняка догадался, где спрятано то, что я ищу. Да я сразу понял, что он предатель, а вы – шпион.

– Это неправда: ваши обвинения совершенно беспочвенны. Впрочем, мне известно, сколь безнадежно вы заблуждаетесь на наш счет, так что не вижу смысла разубеждать. Я пришел сюда лишь для того, чтобы предложить вам продать мне свою землю. Место здесь замечательное, и я или кто-то из моих друзей, возможно, захочет однажды построить на этом участке дом. Если вы не хотите продавать землю, на том дело и закончится, но все же постарайтесь выражаться прилично, если, конечно, вы на это способны.