Вторую половину дня я провел в доме Джойса, поскольку это был наш последний с Норой вечер перед моим отъездом в Париж. Мы спустились на поля утесов, уселись на валун и принялись обсуждать наши планы. Я поведал о своей задумке, касающейся преобразований на Нокколтекроре, но в подробности не вдавался, поскольку хотел устроить ей сюрприз. Хранить молчание оказалось ох как непросто, ведь для юных влюбленных нет ничего слаще их тайны.

По возвращении в дом мы попрощались, и это заняло некоторое время, ибо непросто расставаться с любимой впервые. После этого я отправился в гостиницу собирать вещи, поскольку мне предстоял ранний отъезд в Голуэй, где я собирался дать мистеру Кейси инструкции относительно перевода на мое имя собственности Норы и ее отца.

Вечером у нас с Диком опять состоялся долгий разговор о положении наших дел, поскольку мой друг всерьез увлекся идеей покупки всей горы. Затем мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я удалился к себе.

Выспаться мне той ночью не удалось. Думаю, я был слишком счастлив, и полнота этого счастья порождала в моей душе страх, какое-то смутное навязчивое ощущение грядущих перемен, чего-то, что неизбежно изменит нынешний ход событий. Во сне бог дремы играл мной точно мячом, подбрасывая на головокружительную высоту радости, а потом, когда я стремительно летел в темноту, останавливал мое падение новой сладкой надеждой. Мне казалось, что я бодрствовал всю ночь, хотя память заботливо сохранила обрывки снов, в которых странным образом перемешались люди и обстоятельства, с коими я сталкивался в последние дни. Мелькавшие перед глазами картины напоминали причудливые узоры в калейдоскопе, однако составлявшие их фрагменты оставались неизменными. В одних снах все было залито сияющим розовым светом, другие погружали меня в гнетущую мглу отчаяния и страха, и все же в каждом из них центральное место занимал силуэт горы на фоне закатного неба и прекрасные глаза Норы, взгляд которых не оставлял меня ни на секунду. Я словно переживал заново отдельные моменты последних нескольких недель своей жизни, и в каждом из этих моментов находили воплощение легенды, мифы и таинственные истории, услышанные мной в этих краях. В каждом мрачном сне непременно присутствовал и Мердок, и змеиный король. Они легко менялись обличьями. Я видел гомбина, дерзнувшего возразить святому Патрику, но уже в следующий момент король сражался с Джойсом, обвивал своим телом гору и, сраженный мощным ударом отца Норы, устремлялся к морю через Шлинанаэр – Змеиный перевал.

Ближе к утру необходимость проснуться одержала верх, и мои сновидения стали более практичными. Образы святого Патрика и змеиного короля постепенно бледнели, устремляясь в небытие, в то время как неясные фигуры кирасиров с сундуком денег, таинственно появлявшиеся и исчезавшие в моих снах на протяжении всей ночи, напротив, стали более четкими и реальными. Я вдруг увидел Мердока в могиле с осыпающимися стенками, лихорадочно пытавшегося отыскать сокровище, и облепленный болотной тиной лафет, черневший на фоне желтой луны. Вновь и вновь эта картина представала перед моими глазами в разных вариациях, но с одним неизменным финалом: стенки могилы начинали осыпаться, Мердок пытался кричать от ужаса, но не мог издать ни звука, как не мог приблизиться к Норе, протягивавшей ему свои сильные руки, чтобы помочь.

Неудивительно, что после ночи, полной тяжелых сновидений, я вдруг проснулся с острым ощущением, что забыл сделать нечто очень важное. Взглянув на часы, я обнаружил, что уже четыре часа и пора готовиться к отъезду. Я не стал терять времени даром и, выпив чашку горячего чая, заботливо приготовленного для меня жизнерадостной миссис Китинг, уже ехал в экипаже Энди в деревушку Ресесс, где должен был пересесть в дилижанс до Голуэя.

Энди был на удивление молчалив, я же, напротив, пребывал в приподнятом настроении и был не прочь поразвлечься. Некоторое время я ждал, что возница заведет разговор в свойственной ему шутливой манере, а поняв, что этого не произойдет, заговорил первым.

– Что-то ты сегодня неразговорчив и печален. Что случилось?

– Я размышляю.

– Я так и подумал. И о чем же ты размышляешь?

– Так о несчастной мисс Норе. Ухажера-то у ней нет и не предвидится. Да о бедняжке фее. Сидит на Нокнакаре одна-одинешенька, поджидает – мож, вернется к ей какой лепрекон. Слыхал я, сэр, что феям шибко нравятся лепреконы. Вона как! Тока вот что я скажу, сэр. Все же странные существа энти женщины. Вечно сохнут об тех, кого им вовек не охомутать, а на хорошего парня, что вблизи их бродит, даже и не взглянут.

– Ну да, ну да.

Я почувствовал, что разговор принимает опасный оборот, и потому дал такой туманный ответ, но Энди продолжил:

– Что обычные земные девчонки, что феи – все одним миром мазаны. Вот нравится им гоняться за лепреконами да за жинтманами, что не их поля ягода. Тока не выходит ничего. Энто все равно что от дьявола избавляться – скока ни молись, а ему и горя мало.

– Но что здесь странного, Энди? Если мы смотрим на девушек и влюбляемся в них, то почему бы им, бедняжкам, не влюбляться в нас? Я знаю, ты тоже хотел бы жениться, только вот боишься женщин.

– Ваша правда! Тока как мне по всему графству разъезжать, коли женой обзаведусь? Щас мне везде рады, кому хошь могу любезности говорить. И никто мне не указ.

– Ну хорошо. А что ты будешь делать, когда женишься?

– Тю! Коли женщина объявится, то она уж порядок наведет. Тока женитьба не для такого бедняка, как я. Ни одна фея не взглянет. Говорю вам, сэр, бедняки не в цене. Вот уж взаправду: бедность – самое страшное из преступлений. Заплаты не спрячешь. Далеко их видать.

– Не думал, Энди, что ты такой циник.

– Циник… Ей-богу, сэр! В чем таком я опять провинился?

– Ты говоришь, что бедность – это преступление.

– Так ежели энто так и есть! Многие преступления со временем прощают. А то и закон снисхождение проявит. Тока есть такие люди – и их немало, скажу я вам, – коим милее вас в хорошем гробу увидать, чем в латаной одеже.

– Ну и ну! Да ты прямо философ!

– Чтоб меня! Опять чудное слово! Шепните-ка мне, сэр, что энто значит?

– Философ значит «мудрый».

– Тю! По мне так лучче девчонок любить. Я-то думал, можа, энто какой новый вид протестантов.

– Почему протестантов?

– Так откудова мне знать? Подумалось мне: можа, у них еще меньше веры, чем у тех, старых.

Рассуждения Энди на богословские темы показались мне слишком мудреными, поэтому я промолчал, но поток его красноречия было уже не остановить. Очевидно, поняв, что беседы о богословии не его конек, возница мгновенно сменил тему разговора.

– Завтра поеду в Нокколтекрор, сэр. Мне велено забрать оттудова мистера Кейси, поверенного, чтоб отвезти назад в Карнаклиф. Можа, захотите кому весточку передать? – Он лукаво посмотрел на меня.

– Пожалуй, воздержусь. Впрочем, можешь сообщить мистеру Дику, что наша с тобой поездка была весьма приятной.

– И боле ничего? Никому?

– А кому, по-твоему, я должен что-то передать?

– Так мисс Норе же! Девчонкам страсть как нравится получать послания. Особливо от тех, кто им совсем не по душе пришелся.

– Это ты сейчас обо мне говоришь?

– Ага! О ком же еще! Вот прямо терпеть она вас не может, сэр! В ее глазах энто прочитал вчерась вечером, когда она возле калитки стояла. Эх, сэр! До чего красивые у мисс Норы глаза! Любой молодой жинтман залюбуется. Уж покрасивше будут, чем у энтой феи, что вы искали, да не нашли!

Лукавство, коим горели глаза Энди, не поддавалось описанию. Я не раз замечал искорки лукавства в глазах детей, чье простодушие и наивность с головой выдавали их намерения, видел взгляды хорошеньких женщин, огонь в глазах которых упрямо противоречил смыслу сказанных ими слов, но еще никогда не встречал хитрецов, способных потягаться с ним. Судя по всему, он израсходовал последние остроты в своем арсенале и потому хранил молчание до самого Ресесса.

Когда же я стоял на крыльце гостиницы в ожидании дилижанса, Энди вновь подошел ко мне.