У подножия горы – или, вернее, холма – примостился небольшой уютный трактир. Энди оставил здесь лошадь, а потом повел нас по узкой тропе, окаймленной живой изгородью из дикого шиповника, к тому месту, откуда мы могли видеть интересующее нас болото. Лодыжка все еще причиняла Дику боль, поэтому я, как и вчера, поддерживал его под руку. Мы пересекли два поля, у кромки которых возвышались горки собранных с них камней. Почва тут, судя по всему, была очень каменистой, особенно на нижнем поле, и из земли повсюду выступали пласты серого гранита. Энди указал на одинокий валун, выступавший из травы на дальнем краю верхнего поля.
– Вот поглядите-ка. Помнится мне, энтот камень был так же далеко от болота, как мы нынче от таверны. И что теперь? Болото прям к нему подступает. – Он обернулся и устремил взгляд на небольшую кучу камней. – Мать честная! Ну и дела! Еще год назад энта куча была высотой с тот валун. А теперь под землю ушла!
Дик взволнованно посмотрел на меня:
– Арт, дружище, это же как раз то, о чем мы говорили! Это болото – пример изменения местности посредством фильтрации воды через глинистые слои, лежащие на каменном основании. Интересно, позволят ли мне местные жители провести кое-какие исследования? Энди, кому принадлежит эта земля?
– О, энто я вам скажу наверняка. Хозяин тута мистер Мориарти из Нокколтекрора. Его, сэр, – возница повернулся ко мне, – вы видали у мамаши Келлиган, когда случилась буря.
– Он сам ведет хозяйство?
– Нет, сэр. Всем заправляет мой папаша. Даже кобыла моя тута родилась.
– Как полагаешь, твой отец позволит мне провести здесь некоторые исследования, если я заручусь разрешением мистера Мориарти?
– Позволит, как пить дать, да к тому ж с превеликим удовольствием, – закивал Энди, а потом добавил с присущей местным жителям практичностью: – Ежели, конечно, никакого вреда не причините. Ну а уж коли причините, то и отплатите сполна.
– Хорошо, Энди, я за это лично отвечаю, – успокоил его я.
Мы все вместе отправились на поиски старшего Салливана и обнаружили его в хижине у подножия холма. Старик оказался довольно проворным и сметливым для своих восьмидесяти лет. Объяснив, кто я такой, я пообещал возместить все убытки сполна, если его владениям будет причинен какой-либо вред. Дик же добавил, что не только не сделает ничего дурного, но, возможно, предотвратит распространение болота и тем самым повысит ценность его владений. К тому же у старика появится возможность пользоваться источником на собственной земле. Ударив по рукам, мы вернулись на прежнее место, чтобы начать исследования. Дик тотчас же достал из кармана блокнот, тщательно все записал и произвел различные измерения, взял пробы почвы, постучал по камням маленьким горным молоточком, который везде носил с собой и, наконец, уселся на камень, чтобы составить подробный план местности. Я же выступал в качестве ассистента, помогая делать замеры. Энди оставил нас на некоторое время, а потом вернулся изрядно раскрасневшимся.
Заметив это, Дик изрек:
– Похоже, этот прохиндей выпил за здоровье всех своих родственников. Нужно придумать ему какое-то занятие, а не то до дома нам не добраться: опрокинет где-нибудь по дороге.
Тем временем объект его беспокойства подошел к нам, уселся на камень и, немного помолчав, предложил:
– Послушайте-ка, сэр, не надобна ли вам моя помощь? Коли в свободных руках нужда есть, мои вам точно сгодятся. А его милость может подняться на холм да полюбоваться видами. Уж верьте моему слову, красотища тама неописуемая, – тока с вашей ногой туда не добраться.
– Отличная идея! – воскликнул Дик. – Поднимись на вершину, Арт. Работа предстоит скучная, а измерительную ленту и Энди сможет подержать. Расскажешь потом, что увидел.
– Да-да, сэр! Обскажите, что увидали! – произнес Энди, когда я двинулся в сторону холма. – Коли пойдете по тенечку, можа, еще на какое болото наткнетесь.
Слова Энди прозвучали настолько двусмысленно, что я пристально взглянул на него, ожидая подвоха, но он выглядел невозмутимым и серьезным, а все его внимание было сосредоточено на металлической измерительной ленте.
Я двинулся вверх по холму. Подъем оказался не таким уж тяжелым, поскольку склон порос травой. В нижней его части тут и там встречались редкие группки низкорослых деревьев, согнувшихся от порывов сильных западных ветров. Я разглядел ольху, рябину и терновник, но по мере того как поднимался, деревья постепенно исчезали, уступая место зарослям кустарника, причем на южном склоне они были выше и гуще, чем на северном и западном. Приблизившись к вершине, я услышал чье-то пение. «Боже мой, – сказал я себе, – женщины в этих краях обладают поистине сладостными голосами!» Вообще-то я уже не первый раз подмечал данный факт. Продолжая прислушиваться к пению, я медленно шел к вершине холма и при этом старался не поднимать лишнего шума, чтобы не спугнуть певунью. Странно было стоять в тени на вершине холма в этот погожий августовский день и слушать «Аве Мария» в исполнении невидимой певицы. Я предпринял слабую попытку пошутить: «Мой опыт общения с девушками здесь, на западе, ограничивается vox et praeterea nihil»[9].
Пение девушки было пронизано такой сладкой тоской, словно земной дух пел неземным голосом. И тогда мне вдруг показалось, что за этим страстным обращением к Матери Печали кроется какое-то глубокое горе. Я слушал, и меня переполняло чувство вины. Мне казалось, будто своим вторжением я осквернил святыню, поэтому мне пришлось сурово себя отчитать: «Несчастная девушка пришла на вершину холма в поисках уединения. Она уверена, что рядом с ней только мать-природа и Господь, и потому свободно изливает душу. А ты, презренный, нарушил святость одиночества и ее молитвы. Стыдись!»
И все же, несмотря на обуревавшее меня чувство вины, я прокрался вперед, чтобы взглянуть на певицу, чье святое уединение нарушил.
Притаившись за высоким кустом вереска на вершине холма, я раздвинул густые ветки, чтобы взглянуть на обладательницу чудесного голоса.
Несмотря на все старания, мне удалось увидеть только спину, да и то не с самого удачного ракурса. Девушка сидела даже не на камне, а просто на земле, подтянув колени к плечам и обхватив голени руками. Примерно так же сидят мальчишки, когда наблюдают за петушиными боями. И все же было в этой позе что-то настолько трогательное, настолько исполненное самозабвения, что меня вновь охватило чувство вины. Ведь какими бы ни были причины появления здесь этой незнакомки: эстетическими, моральными или воспитательными, ни одна уважающая себя женщина не станет сидеть подобным образом в присутствии мужчины.
Песня смолкла, и до моего слуха донесся тихий всхлип и еле слышный сдавленный стон. Незнакомка уронила голову между коленями, ее плечи задрожали, и я понял, что она плачет. Мне хотелось уйти, но еще несколько мгновений я не шевелился из страха обнаружить свое присутствие. Теперь, когда эхо ее голоса растаяло в воздухе, уединение стало гнетущим, но уже в следующие несколько секунд настроение девушки резко переменилось. Она внезапно распрямилась и вскочила на ноги с проворством и грацией олененка. Теперь я смог разглядеть, что она высока и стройна, хотя французы скорее бы назвали ее худощавой. Грациозно вскинув руки, она с чувством протянула их в сторону моря, словно хотела коснуться чего-то дорогого и любимого, а потом вдруг уронила, словно застигнутая врасплох сном наяву.
Осторожно выбравшись из-за куста, я немного отошел, потом пробежал вниз примерно сотню ярдов и возобновил подъем. Только теперь уже не заботился о том, чтобы сохранять тишину: шуршал своей тяжелой тростью по пучкам травы, насвистывал и даже напевал популярную песенку.
Добравшись до вершины холма, я остановился и изобразил на лице удивление, как если бы совершенно не ожидал увидеть здесь кого-либо, и уж тем более девушку. Думаю, я неплохо сыграл свою роль, опять же благодаря скрывавшемуся во мне лицемеру. Девушка смотрела прямо на меня, и, насколько я мог судить, верила моему представлению. Я снял шляпу и, чуть заикаясь, поприветствовал незнакомку. В ответ девушка изящно присела в реверансе, и ее щеки залил очаровательный румянец. Я боялся смотреть на незнакомку слишком пристально, не желая отпугнуть, но все же при малейшей возможности украдкой бросал на нее взгляды.
