Этот случай фашистского зверства пытались замолчать, запихнуть под покрывало войны, но правда всё равно выплыла наружу. И Сеймур Херш один из тех, кто показал истинное лицо американских солдат.

Не всех, конечно, нужно грести под эту гребёнку. Некоторые отказались стрелять, но всё же оказались запятнанными тем, что не остановили зверей в человеческом обличье. Как фашисты убивали ни в чём не повинных людей за действия партизан, так и янки прошлись огнём по Сонгми…

— Они опросили десятки людей, которых я интервьюировал. Давили на них. Пугали. Обещали проблемы по службе. «Оперативная группа Май Лай» — это была не группа правосудия. Это была группа по спасению репутации режима. А Киссинджер является одним из главных архитекторов строительства мемориала лжи. Он считает, что историю пишут победители, и он намерен быть в их числе. Любая правда, которая мешает этому — вражеская пропаганда! — стукнул кулаком по колену Херш.

Детали массового убийства гражданских лиц вскрылись в США лишь через полтора года после произошедшего. В Пентагон ушла депеша о том, что случившееся в Май Лай было «боевой операцией по ликвидации ста двадцати восьми вьетконговцев, в ходе которой погибли и двадцать два мирных жителя». В сообщении журнала «Stars and Stripes» отмечалось, что солдаты США «убили сто двадцать восемь коммунистов в ходе кровавого однодневного боя».

В фактическом сокрытии реальной картины зверств отметился и 31-летний майор Колин Пауэлл, будущий государственный секретарь США, который в две тысячи третьем году цинично убеждал мировое сообщество с трибуны ООН в целесообразности и необходимости вторжения в Ирак, размахивал некими схемами и рисунками и рассказывал фейковую историю о наличии «ядерного оружия у Саддама Хусейна». В шестьдесят восьмом году ему поручили расследовать факты о насилии над гражданскими лицами во Вьетнаме. Но он предпочел не докопаться до правды. По этому принципу он действовал тридцать пять лет спустя на заседании в ООН. Один из друзей Киссинджера

Я перевел дух. Картина складывалась, чёткая и безрадостная.

— Он и сейчас так работает, — сказал я тихо. — Только теперь у него ещё больше власти. Теперь он не просто советник, он — серый кардинал. И он что-то замышляет. Что-то большое. Я слышал разговоры… об «энергетической стабильности», о «региональных корректировках». О Чили. О Бангладеш. Язык такой… бесчеловечный. Как будто речь о дренаже болота, а не о судьбах миллионов.

Херш внимательно смотрел на меня, его взгляд за очками стал острым, как скальпель. Сразу принял стойку, как заправская охотничья собака.

— У тебя есть доказательства? Не слухи. Документы. Имена?

— Пока нет. Только обрывки. Но я знаю, где копать. И знаю, что он попытается меня остановить. Как остановил вас.

— Он попытался, — поправил меня Хьюи, сидевший до этого молча. Его голос был низким и уверенным. — Но Сеймур всё опубликовал. В этой сучьей войне гибнут наши парни, умирают ни в чём неповинные люди, а бюрократы и чиновники остаются не при делах… Правда вышла наружу и это была победа.

— Пиррова победа, — мрачно усмехнулся Херш. — Да, мир узнал. Да, одного лейтенанта едва осудили. А система, которая это породила, система, которую прикрывал Киссинджер, только укрепилась. Он не пострадал ни грамма. И это главный урок: чтобы свалить такого человека, недостаточно одной истории. Нужно системное разоблачение. Нужно ударить по самой сути его метода — по секретности, по закулисным сделкам, по его сети влияния.

Он встал, подошёл к своей схеме на стене, ткнул пальцем в имя «Киссинджер».

— Вот он. Паук в центре паутины. Нити идут в Пентагон, в ЦРУ, в Белый дом, в корпорации, в посольства. Он мастер по превращению государственных интересов в личные активы и наоборот. Чтобы порвать паутину, нужно найти самое слабое звено. Не его, а кого-то из тех, кто его боится, или кому он перешёл дорогу, или кто просто устал быть пешкой.

Идея начала обретать форму. Я почувствовал давно забытый прилив азарта — не слепого, а холодного, расчётливого.

— А вы? — спросил я. — Вы готовы снова в бой? Зная, чем это грозит?

Сеймур Херш снял очки, медленно протёр их.

— Я журналист. Это моя работа. После Сонгми у меня накопилось ещё много материала, который… ждёт своего часа. О скрытых преступлениях. Об очернении политических оппонентов. Всё это — части одной мозаики, где вот он — центральная фигура. У меня есть источники, но у меня нет доступа к тем коридорам власти, где ты, судя по всему, вращался. У тебя, возможно, есть доступ, но нет платформы и защиты. У Хьюи и его ребят… — он кивнул в сторону Пантеры, — есть своя правда и своя армия.

Хьюи Ньютон медленно поднял свой стакан.

— У нас есть причины выйти на улицы. Мы можем обеспечить давление другого рода. И безопасность.

В тесной, задымлённой комнате повисло молчание, густое, как смог. Трое разных человека, из разных миров, с разным оружием в руках — перо, информация, улица. И один общий враг, чья «реальная политика» стоила жизней всем нашим мирам.

Я поднял свой стакан. Ради такого стоит пригубить и показать единство.

— Значит, мы начинаем войну, — сказал я. — Не с танками, а с файлами. Не с солдатами, а с информаторами.

— Войну за правду, — добавил Херш, и в его глазах блеснул тот самый огонь, который заставлял трепетать Белый дом.

— Войну за справедливость, — глухо произнёс Хьюи. — Мои братья и сёстры давно вопят о справедливости, но получают взамен только…

Он замолчал. Мы выпили. Виски обожгло горло, но трезвость мысли только прояснилась. Но впервые за всё это время у меня появилось не просто желание выжить, а цель. И, что важнее, союзники.

Паук в своей паутине ещё не знал, что по нитям к нему уже ползут три очень разных охотника.

Наша беседа и обсуждение планов грядущих действий затянулось далеко за полночь. Виски убрали подальше, чтобы не мешало ясно мыслить. Под утро мы распрощались, договорившись о дальнейших действиях.

Херш оказался мировым мужиком. Резким, острым на слово, суровым, но правильным. Он не хотел, чтобы правительство делало то, что ему вздумается. Чтобы власть делала лучше для всех людей, а не только представителей богатых сословий. И на этой волне мы с ним сошлись. Распрощались хорошими друзьями.

Ньютон со своими людьми отправился по своим делам. Я же поймал такси и направился в гостиницу, чтобы смыть к хренам проблемы этого дня и растянуться на кровати часов на десять-двенадцать.

Увы, моим планам не суждено было сбыться — как только я шагнул в двери отеля, как ко мне тут же подступили двое хмурых полицейских:

— Мистер Вилсон? Вы должны проследовать с нами в полицейский участок!

— С какой такой радости? — буркнул я в ответ.

— На вас поступило обвинение в изнасиловании! — проговорил один из полицейских и начал зачитывать стандартную форму задержания. — Вы имеете право…

— Постойте-постойте! От кого же поступило обвинение? — уставился я на мужчин.

— От миссис Сент-Джон! — сказал полицейский и продолжил зачитывать недавно принятое «правило Миранды»: — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на присутствие адвоката во время допроса. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Ваши права вам понятны?

В кабинете Генерального секретаря Коммунистической партии Советского союза напряжённую тишину можно было резать пластами и складировать у стенки. Только шорох страниц порой прерывал эту самую тишину. Владимир Ефимович Семичастный смолил сигарету за сигаретой, изредка поглядывая на пульсирующую венку на виске Шелепина.

Эта самая венка не предвещала ничего хорошего. Да и отчёты о проделанной работе тоже были из разряда тех, которые не показывают руководителю с улыбкой на губах. Такие отчёты подают только с запасом вазелина в карманах…

— Тяжело, — наконец нарушил тишину Александр Николаевич. — Очень тяжело проходит принятие генеральной линии партии. Вижу, что сами партийцы изо всех сил вставляют палки не только в колёса, но также в любой движущийся механизм. Лишь бы затормозить, лишь бы не дать продвинуться… С такими работниками и врагов не нужно — сами всё запорют и сгноят!