И тогда на улицы вышли не только хиппи и не только «Чёрные пантеры» — на улицы вышли обычные американцы. Рабочие с заводов, клерки, домохозяйки, фермеры. Они шли не под красными флагами. Они шли под флагами США, но перевёрнутыми — сигналом бедствия. И скандировали:«Верните наши деньги!».

Это и была Великая революция. По телеканалам транслировались программы, подготовленные Хершем Сеймуром и его знакомыми телевизионщиками. Они били по умам холодным, расчётливым разоблачением самой гнилой сути системы. Революция ударила не по народу, а по банкирам. Она показала всем, что король-то голый. Вернее, что его роскошные одежды сшиты из фальшивых банкнот, тех самых «кукол», которые Киссинджер хотел использовать.

Уолл-стрит лихорадило так, что редкий день обходился без выпрыгнувшего из окна работника в белом воротничке. Президент Никсон сам подал в отставку, не дожидаясь, пока ему вынесут импичмент или пока он «нечаянно» не споткнётся на собственной лестнице, свернув шею.

Ха! Почти как тот король, который основал Банк Англии, Вильгельм III, принц Оранский. Тот умер, упав с лошади, а вот Ричард Никсон мог умереть, поскользнувшись на банановой кожуре на своей лестнице. Однако, он не стал этого дожидаться, а тихо слинял.

На арену вышел Эдвард Кеннеди. Тот самый Эд, которому я обещал президентское кресло в обмен на сдвиг в отношениях с СССР. И я выполнил своё обещание. Эдвард уже успел отметиться в войне за независимость Бангладеш с хорошей стороны, так что его восприятие, как миротворца благоприятно повлияло на принятие американским народом.

Конечно, были массовые волнения. Банкиры не хотели просто так уступать свои наворованные активы. Наёмные войска в лице частных военных кампаний не давали подступиться к забаррикадированным в своих замках. Были жертвы… Конечно, были. Когда рубят лес всегда летят щепки. И не только щепки.

Помню, как на третий день, когда сенат под дулами винтовок морпехов (тех немногих, что остались верны присяге, а не долларовым счетам) голосовал за чрезвычайные полномочия Кеннеди, по радио передали о стычке под Гринвичем. Там, в одном из неприметных особняков, засели парни из «Академии» — частной военной конторы, которую на полную катушку финансировал один очень известный банкирский дом.

Они отстреливались, как черти. Два броневика с национальными гвардейцами подожгли. Пока не подвезли огнемёты. Говорят, крики оттуда были слышны, даже когда пламя уже вовсю лизало каменные стены. Жутковатая музыка для нового мира. Но что поделать — старый мир уползал в небытие, яростно цепляясь за каждую пядь.

Но самое интересное началось потом… Эд Кеннеди, оказавшись в Овальном кабинете не по милости спонсоров, а по воле… ну, скажем так, обстоятельств, повёл себя не как марионетка. Он и правда поверил, что может всё изменить. Или сделал вид. Неважно. Первым делом он накрыл медным тазом одну частную лавочку — Федеральную резервную систему. Объявил её активы, золотые слитки в Форт-Ноксе (те, что ещё не успели растащить по сейфам Цюриха и Лондона), достоянием нации.

Удачно пережил два покушения, а потом, глядя в камеру своими пронзительными голубыми глазами, сообщил своему народу, что предложил СССР, Китаю и Западной Европе сесть за один стол переговоров. Нет, вовсе не для разделения сфер влияния. Для того чтобы придумать новые правила. Правила без золотого тельца на пьедестале.

И знаете, что было самым смешным? Рейган. Его, как и всю калифорнийскую неоконсервативную братию, подмяли под первую же чистку. Не арестовали — просто лишили микрофонов и денег. Я видел его последнее интервью в каком-то провинциальном эфире. Он говорил что-то о «коммунистической заразе», но взгляд у него был пустой, потерянный. Как у человека, который проснулся и обнаружил, что его костюм, роль и весь спектакль — уже не нужны. Зрители разошлись. Театр закрылся.

А в это время по другую сторону океана… В Британии коммунисты, которых все считали ручными, вдруг вышли из-под контроля. Под давлением народа они провели национализацию Банка Англии и всех ключевых шахт, сталелитейных и доков — всё, что было продано с молотка после войны.

Королева, говорят, ничего не сказала. Просто удалилась в Виндзор, словно почуяла, что время монархов, которые царствуют, но не правят, подходит к концу.

В Японии студенты обнаружили, что за ними идут не только профессора-идеалисты, но и профсоюзы крупнейших дзайбацу. И шуруют с требованиями, написанными не на плакатах, а на официальных бланках. Требованиями о передаче контрольных пакетов акций в руки трудовых коллективов. «Самсунг» и «Мицубиси» пали под натиском народа. Они начали тихо перетекать в другие руки под аккомпанемент сухих юридических заключений и притихших телефонов в кабинетах главных акционеров. Телефонов, по которым больше не звонили из Уолл-стрит.

Да, это была немного не та революция, о которой писали Маркс или Ленин. Не было штурма Зимних дворцов. Была тихая, методичная работа тысяч людей по всему миру — инженеров, железнодорожников, телефонисток, докеров. Людей, которые вдруг осознали простую вещь: мир держится на их труде, а не на котировках биржи. И что, если они остановятся, и скажут «нет капитализму» — остановится всё.

Постепенно весь мир разворачивался в сторону коммунистических взглядов. Трудно, тяжело, с великим напряжением, но разворачивался. В сторону, где будет провозглашен девиз «Свобода. Справедливость. Жизнь».

Я смотрел на это всё из своего нового, скромного кабинета в Нью-Йорке. Обычная комната с хорошим сейфом и прямой связью. Иногда я вспоминал лицо Киссинджера в клубах дыма и мальчишку-кедди, Роберта Полсона. Его жертва не прошла даром. Он подорвал не просто машину. Он подорвал миф о Великой Америке. А я только направил образовавшуюся трещину в нужном направлении, чтобы рухнула вся стена.

Теперь будет новый мир. Не идеальный, о нет. Со своими проблемами, подлецами и героями. Но мир, где цена человека будет определяться не количеством фальшивых долларов на его счету, а чем-то иным. Чем именно — это уже им решать. Моя работа почти закончена. Самое трудное было сделано, теперь нужно только строить новый мир на осколках старого.

Вот только иногда, по ночам, мне кажется, что я слышу тот самый звук — негромкий щелчок, а потом тихий, нарастающий рокот обрушивающейся финансовой пирамиды. И в этом рокоте мне чудится смех Роберта Полсона.

— Ну что же, пришло время выпить немного чая, — послышался за спиной голос Светланы. — Мистер Вилсон, не желаете ли отпить чашку-другую?

— Мы снова на «вы»? — усмехнулся я в ответ. — Можно уже и без официоза.

— После того, что ты провернул и что сделал… Ну, как-то язык сам собой хочет сказать «вы», — улыбнулась она, подходя ближе и ставя поднос с двумя чашками на стол.

— А что я такого сделал? — поднял я бровь. — Всего лишь оказался в нужном месте и в нужное время. Делов-то.

— Ну да, делов-то. Всего лишь поставил мир на уши, а теперь его трясёт и лихорадит во всю.

— Что же, без тряски роды не проходят, — вздохнул я. — А новый мир уже рождается. Такой мир, в котором будет хорошо не только кучке лжецов, воров и убийц, а такой, в котором от каждого будет браться по способностям, а даваться по потребностям.

— Думаешь, что такой мир будет хорошим? — Светлана задумчиво посмотрела в окно.

— Да лет через десять-двадцать увидим, — усмехнулся я в ответ. — Сама видишь, что когда скоропостижно скончалась верхушка преступной группировки, грабящей мир, стало жить немножечко легче. А что будет дальше?

Десять лет понадобилось нам с Эдвардом Кеннеди, чтобы навести более-менее относительный порядок. Мы пережили около тридцати покушений, причём не все обошлись без повреждений. Увы, Эдварду пришлось распрощаться с кистью левой руки, когда сработало взрывное устройство, заложенное в стоящую рядом машину.

Однако, это не испугало «Стального Эда», как окрестили его американцы. После выписки из больницы он с утроенной энергией принялся перекраивать устоявшийся порядок. Продолжил дело своих убитых братьев.