Я поправил галстук и направился к указанной двери. Самое сложное было впереди. И если я утром вступил в собачье дерьмо, то сейчас собираюсь окунуться с головой в самую что ни на есть огромную навозную кучу!

Стоило мне открыть дверь в Зимний сад, как невдалеке раздался выстрел!

— Не пугайтесь, это всего лишь дань традиции, — тут же сообщил мне человек в маске.

— Да я и не из пугливых, — улыбнулся я в ответ. — Да и чего пугаться? Если жив и пули не свистят, то стреляли не по мне.

— Ваша храбрость нам очень импонирует. Прошу вас следовать за мной.

За мной наблюдали. Фиксировали каждое движение, каждую эмоцию. Поэтому я сделал каменную рожу, как будто слышать выстрелы для меня не в новинку. Да что там говорить — я как будто без пистолетной пальбы вообще уснуть не могу!

Мы вышли в Зимний сад отеля. Всё чисто убрано, растения подстрижены аккуратнее пуделя президента. Дорожки проложены как по линеечке — камешек к камешку. Деревья горделиво тянутся к большому стеклянному потолку. Играла негромкая музыка. Я заметил, что рояль спрятан за кустами орешника. За ним сидел мужчина в костюме и негромко наигрывал мелодию вальса.

Рояль в кустах… Хм, оригинально.

Люди в чёрных шёлковых балахонах и белых масках столпились полукругом возле дальнего конца сада. Там явно происходило что-то интересное. Было какое-то движение. Уверен, что выстрел прозвучал именно оттуда. Мы двинулись в ту сторону.

— А вот это самый один из самых дорогих цветков мира. Орхидея «Золото Кинабалу», стоимость которой может достигать пяти тысяч долларов за одно цветущее растение, поскольку она начинает цвести только на пятнадцатый год жизни, — показал провожатый на один из кустов орхидеи, с окраской колорадского жука. — Весьма красивое растение…

— Ну да, его ещё называют «башмачком Ротшильда», — выказал я свою осведомлённость. — Достойное украшение такого места.

Маска склонилась, а потом сделала жест продолжения движения. Мы двинулись даьше.

Дорого, богато, красиво и… таинственно. Таинственно настолько, что мурашки по коже побежали. Усилием воли прогнал их прочь. Мысленно усмехнулся. Вряд ли это поступление в сам клуб для богатеев и вершителей судеб. Скорее, это всё декорации одного большого спектакля для проверки кандидатов на вступление.

Проверочка на вшивость…

В принципе нечто подобное я и ожидал. Не думаю, что это было сборище самого Бильдергберского клуба. Скорее, это одна из фаз на вступление в этот самый клуб.

Почему я так решил? Потому что слишком слабая охрана была у этого отеля. Пусть ребята и серьёзные, в пиджаках и при оружии, но… Для охраны одних из самых богатых людей этого мира их слишком мало.

Да и встреча в Зимнем саду, где всё могло просматриваться снайперами извне, тоже была очень большой глупостью. На подобной встрече могли задумать устранение конкурента и достаточно будет всего лишь приблизиться к нужному человеку и сделать незаметное движение пальцами, чтобы снайпер взял цель. Тем более, что лес вокруг отеля располагал неизмеримым количеством тихих местечек, где запросто мог спрятаться человек с винтовкой и прицелом.

А так… куча пафоса, океан роскоши и целая пустыня для пускания пыли в глаза. Бутафория, как она есть.

При нашем приближении я заметил, что из толпы шелковых балахонов справа вывели человека без маски и одежды. Мужчина в дорогом костюме. Причёска сбита, шаг неровный. Ещё один кандидат на вступление в клуб? Вполне может быть.

Его повели в сторону от нас. Мы на миг встретились глазами, в следующую секунду его лицо заслонили чёрные капюшоны провожающих. Даже несмотря на расстояние между нами, я сумел разобрать растерянность и испуг во взгляде.

Боялся, что провалился? Тоже вполне может быть.

Мы подошли к полукругу. Маски повернулись ко мне одновременно, словно куклы в жутковатом театре по движению кукольника. Шорох шелковых балахонов тоже раздался одновременно.

Репетировали? Или по команде какого-то заводилы?

Маски смотрели на нас провалами глазниц. Ни глаз, ни эмоций — только гладкий, белый фарфор. Музыка из кустов орешника смолкла.

Нагнетание напряжения? Тоже хороший ход.

Мой провожатый сделал приглашающий жест рукой, показывая на центр полукруга. Балахоны одновременно шагнули назад, открывая мне путь. Краем глаза заметил, что справа кто-то выбрался за пределы шелковых балахонов. Кто-то, кого я не должен был видеть. Впереди возвышалась стена с пятью подвешенными кашпо. Растения внутри были вполне обычными. Только чуть покачивались, как будто только что повесили.

Я прошёл и развернулся у белой кирпичной стены. Пока шёл, то имел возможность быстро рассмотреть стену. Один из кирпичей на уровне головы показался мне чуть светлее остальных.

Может, так падал свет?

За моей спиной снова раздалось дружное шуршание шёлка. Я развернулся к балахонам.

— Ваше имя было рассмотрено Собранием, — раздался голос справа. Голос был ровным, без интонаций, словно его синтезировали. — Вы доказали свою полезность. Но полезность — это всего лишь фактор приглашения. Мир разделён на три класса людей: очень маленькая группа, которая делает дела, более большая группа наблюдает, как дела делаются, и большинство, которое никогда не знает того, что происходит. И только человек решает — к какому классу он будет принадлежать. Вы готовы решить?

— Я всегда был готов, — ответил я, чувствуя, как прохладный воздух сада прошёлся по шее. Как будто лезвие гильотины примерилось к месту падения. — Иначе бы не пришел.

— Осознаете ли вы, что, сделав этот шаг, вы можете отречься от возможности быть «как все»? Что ваши решения отныне будут оцениваться не по законам толпы, а по высшему закону — закону целесообразности?

Закон целесообразности. Звучало изящно. Куда изящнее, чем «преступление» или «беззаконие». Я кивнул.

— Осознаю.

— Скажите, есть ли у вас враги?

— Как и у каждого делового человека — есть! — кивнул я в ответ.

— А если этот враг будет среди постоянных членов клуба?

— Тогда придётся найти способ примириться. Ведь мы будем делать одно дело, а вражда может этому помешать.

Из разных концов полукруга посыпались подобные вопросы. Я старался на все отвечать «правильно». То есть так, как в своё время отвечал один из членов клуба, чьи записи мне удалось прочитать в моём времени при подготовке к отправке в прошлое.

«Допрос» тянулся минут пятнадцать. Ничего сверхъестественного и сверхзаумного. Скорее всего меня в это время испытывали и прощупывали. Пару раз вопросы повторялись. Я давал прежние ответы.

Из полукруга раздался новый голос, на этот раз женский, низкий и властный:

— Мы говорили про целесообразность… и вы упомянули, что готовы примириться с врагом ради общего дела. А готовы ли вы пожертвовать союзником, если этого потребуют интересы клуба?

Вопрос завис в воздухе, тяжелый и острый, как лезвие недавно упомянутой гильотины. Я вспомнил досье на человека, который проходил посвящение. И то, как он ответил на этот вопрос.

— Союзники являются активами, — ответил я, глядя на белую маску, из-под которой доносился голос. — А любой актив имеет свойство обесцениваться. Если его стоимость для… общего дела становится отрицательной, его надо списывать. Без сантиментов, — сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание слушателей. — Но не менее важен и метод списания. Шумный скандал вредит репутации любой компании. Тихая отставка по состоянию здоровья выглядит куда предпочтительнее.

В саду воцарилась тишина, нарушаемая тихим шуршанием шелковых балахонов. Я почувствовал, что попал в точку. Именно такой циничный прагматизм они и хотели услышать.

— Что же, тогда осталось последнее испытание. Вам нужно показать, как вы будете относиться к врагам нашего дела. И на что вы готовы пойти ради союзников, — послышался голос.

— Я на многое готов! — ответил я.

— Тогда докажите это. Прошу, приведите врага!