Он не особенно изменился с тех пор, как я увидел его в своём времени на развороте газетной полосы.

— Добрый вечер, многоуважаемый Сеймур Херш, — проговорил я не дожидаясь, пока Хьюи нас представит друг другу.

— А мы знакомы? — заморгал он в ответ, потом взглянул на Ньютона и улыбнулся. — А, это твои друзья! Тогда проходите! Проходите!

От такого приглашения грех было отказываться. Поэтому я и не отказался. Тем более, что шанс познакомиться с самым громким распространителем правды в Америке выпадает крайне редко. А что до слов Хьюи о том, что у нас был общий противник…

Да, по рекомендации Киссинджера была создана «Оперативная группа Май Лай». Ее миссия состояла в том, чтобы поддерживать единый фронт внутри правительства по этому делу. По указанию Белого дома, комиссия сосредоточилась на дискредитации и поиске компромата в отношении ключевых свидетелей по делу, а также на допросе журналиста Херша о том, какие «мотивы побудили его обнародовать историю о массовом убийстве в Сонгми». Эта стратегия была важна с точки зрения того, как американцы будут рассматривать основные фигуры в этом деле, при этом некоторые злодеи должны были изображаться героями, а герои — вызывать неприязнь.

Киссинджер как мог вставлял палки в колёса опубликовавшему своё расследование Хершу. Поэтому Сеймур вряд ли будет испытывать нежные чувства к нашему общему врагу.

Двое охранников остались снаружи. Мы же с Хьюи двинулись в тесную, но удивительно уютную комнату, заваленную стопками бумаг, папок и плёнками. Запах старой бумаги, кофе и сигаретного дыма висел в воздухе. На стене, приколотый кнопками, висел огромный лист ватмана, испещрённый стрелками, именами и датами. В центре — фамилия «Киссинджер», обведённая в несколько кругов, как мишень.

— Садитесь, где найдёте место, — бросил Херш, сгребая с двух стульев груду газет. — Хьюи сказал, что у тебя проблемы с Генри. И что ты хочешь его ощипать, как индюка на День Благодарения, — Херш прищурился, оценивающе глядя на меня. — Смелое заявление. Многие пытались. Их карьеры теперь напоминают осколки на лестнице моей берлоги.

— Я не делаю карьеру, — отозвался я, устраиваясь на освобождённом стуле. — Я пытаюсь выжить. И, кажется, понимаю, почему он хочет меня заткнуть. Стоит ли спрашивать — почему он так яростно пытался заткнуть вас после Сонгми?

Херш хмыкнул, достал из ящика стола бутылку «Джек Дэниэлс» и три не слишком чистых стакана.

— Я уже слышал про стрельбу в гетто. Это для поминовения, — пояснил он, ловя мой неодобрительный взгляд. — Не для веселья. Для Майлза, для десятков других, чьи имена мы никогда не узнаем. Для тех ребят из Сонгми, которые не смогли стрелять в женщин и детей и которых заклеймили предателями.

Херш налил на два пальца, протянул нам. Его руки не дрожали, но в глазах стояла та же усталая ярость, что и на знаменитой фотографии:

— Почему? Потому что я сорвал покров. Потому что после Тетского наступления им нужна была победа, любая победа. Даже над вымышленным врагом. А вместо этого мир увидел бойню. Киссинджер и Никсон живут в мире «реальной политики». А в этой политике жизни — это фигуры на доске. Сонгми угрожало самой основе их игры — иллюзии контроля, иллюзии морального превосходства. Мой материал был как граната, брошенная в их бункер. Они ответили контррасследованием. Не чтобы найти правду, а чтобы найти на меня компромат. Чтобы доказать, что я коммунист, или сумасшедший, или что меня подкупили. Им нужен был не виновный, а удобный нарратив.

Он сделал глоток, поморщился, и явно не от вкуса, а от воспоминаний. Я помнил тот самый материал, за который Херш получил Путлицеровскую премию.

С конца января шестьдесят восьмого года в Пентагоне стали рассматривать каждую южновьетнамскую деревню как опорную базу партизан. Янки стали применять тактику их полного уничтожения. Злодеяния совершались в духе самых ужасных преступлений, которые могут творить пришлые варвары. Деревни, издавна окруженные рисовыми полями, сжигали огнеметами, по подобию белорусской Хатыни пойманных партизан и местных жителей, которые сочувствовали им, после пыток вешали и расстреливали.

Американские военные с целью лишения партизан продовольственного подкрепления уничтожили большинство дамб, с помощью которых местные жители выращивали рис. Но самое страшное началось чуть позже.

В марте шестьдесят восьмого шесть взводов армии США, участвовавших в карательной операции в Сонгми, включали сто человек из роты «Чарли» и сотня — из роты «Браво». Из показаний участников резни следовало, что полковник Оран Хендерсон, командир одиннадцатой бригады армии США во Вьетнаме, приказал своим офицерам «агрессивно вступить в бой, сблизиться с врагом и уничтожить его раз и навсегда».

Со своей стороны, подполковник Баркер приказал командирам первого батальона сжигать дома, убивать скот, уничтожать запасы продовольствия и отравлять колодцы. Согласно официальным документам, в ночь перед бойней капитан Эрнест Медина из роты «Чарли» сказал своим людям, что все гражданские жители Сонгми покинут деревню и уйдут на рынок в семь утра, а все, кто останется, возможно, являются членами или сторонниками Вьетконга.

Некоторые из солдат спросили у него, входят ли в их число женщины и дети, и, согласно их более поздним показаниям, они поняли, что должны были убивать как мирных жителей, так и вьетконговцев, а также «всех подозреваемых», даже животных. После того, как солдаты спросили Медину о том, кто является врагом, он заявил: «Любой, кто убегает от нас, скрывается от нас или кажется врагом. Если бежит мужчина, стреляйте в него, даже если бежит женщина с винтовкой, стреляйте в нее». Один свидетель, в частности, отметил, что он помнит, как Медина велел уничтожать все, что «ходит и движется».

В ходе четырехчасовой операции в Сонгми американские солдаты выполнили приказ, убивая в том числе беременных женщин и младенцев. Они сожгли деревню дотла, бросая в соломенные хижины бедняков десятки гранат. Некоторых мирных жителей они убили сразу, расстреляв их в упор.

Пятьсот четыре человека не увидели рассвета. Полтысячи людей, которым просто не повезло встать на пути озверевших от своей безнаказанности солдат…

Наводчик роты «Чарли» Гарри Стэнли признал, что убийства начались неожиданно. Он сказал, что видел, как член первого взвода ударил штыком вьетнамца, затем столкнул другого жителя деревни в колодец, а после бросил в него гранату. Он также заявил, что видел около двадцати человек, в основном женщин и детей, которые стояли на коленях и молились вокруг храма. Все были убиты выстрелами в голову.

Рядовой Пол Мидло рассказал на допросе, что стрелял в стариков и женщин, которые говорили солдатам: «Здесь нет Вьетконга», защищая своих детей. Это лишь некоторые из ужасающих сцен резни. Свидетели отмечали, что солдаты поджигали хижины, дожидаясь, пока люди выйдут, и стреляли в них.

Вот шокирующее признание Варнадо Симпсона, члена второго взвода, который дал интервью для книги «Четыре часа в Май Лай»: «Я перерезал им горло, отрезал им руки, отрезал язык, волосы, снял с некоторых скальпы. Я это сделал. Многие сослуживцы делали это, и я просто следовал за ними. Я потерял всякое чувство разума». Симпсон вскоре после интервью покончил с собой. Вьетнамский синдром опустошил его душу, не оставив иного выбора, как наложить на себя руки.

Из примерно двухсот солдат, которые были направлены в деревню в тот день, двадцать четыре позже были обвинены в уголовных преступлениях! И только один! Сука, всего один! Один офицер Уильям Келли, был осужден за убийство двадцати безоружных вьетнамцев. Немногие выжившие свидетели бойни рассказали, что Келли застрелил молящегося буддийского монаха и молодую вьетнамскую женщину с поднятыми руками. Когда он увидел двухлетнего мальчика, выползшего из канавы, Келли бросил ребенка обратно в нее и застрелил его. Он был освобожден, отсидев менее четырех лет. В конце бойни у американцев был только один пострадавший — солдат, который выстрелил себе в ногу, чтобы не участвовать в убийствах.